Борис Акунин

Захотела - исчезла, захотела - свистнула, и я тут как тут?” Несмотря на свою
расплывчатость, резон был наиважнейший. В схватке двух миров, именуемой
“любовью”, всегда есть монарх и подданный, победитель и побежденный. Именно
этот ключевой вопрос в данную минуту и решался. Быть подданным и побежденным
Фандорин не желал и не умел.
Вторая причина со сферой любовной ничего общего не имела. Тут пахло
мистикой, причем очень тревожного свойства.
- Откуда вы узнали, что мы с Асагавой договорились сообщаться
записками? - строго спросил Эраст Петрович, пытаясь разглядеть в темноте
выражение ее лица. - Да еще так быстро? За нами следили? Подслушивали? Какую
роль в этой истории вы играете?
Она молча глядела на него снизу вверх, не шевелясь, не пытаясь
высвободиться, но пальцы молодого человека пылали от прикосновения к ее
коже. Вдруг вспомнилось определение из гимназического учебника по физике;
“Электричество, содержащееся в теле, сообщает этому телу особое свойство,
способное притягивать другое тело…”
Тряхнув головой, Фандорин твердо сказал:
- В тот раз вы ускользнули, ничего мне не объяснив. Но сегодня вам
придется ответить на мои вопросы. Г-говорите же!
И О-Юми заговорила.
- Кто это - Асагава? - спросила она и рывком выдернула запястья из его
пальцев - электрическая цепь разорвалась. - Вы думали, что записку вам
прислал кто-то другой? И сразу же пришли? Два этих долгих дня я думала
только о нем, а он… Какая же я дура!
Он хотел удержать ее, но не сумел. Пригнувшись, она проскользнула под
его рукой, выскочила в коридор. Перед носом у Эраста Петровича хлопнула
дверь. Он схватился за ручку, но в замке уже повернулся ключ.
- Постойте! - в ужасе крикнул титулярный советник. - Не уходите!
Догнать, остановить, оправдаться!
Но нет - из коридора донеслось приглушенное рыдание, потом звук легких
удаляющихся шагов.
Разум съежился, забился в дальний уголок сознания. Сейчас душой
Фандорина владели одни лишь чувства: страсть, ужас, отчаяние. И самое
сильное из всех - ощущение невозвратимой утраты. И какой утраты! Словно
лишился всего на свете, и кроме самого себя винить в этом некого.
- Черт! Черт! Черт! - заскрипел зубами несчастный вице-консул и с
размаху двинул кулаком о дверной косяк.
Проклятая полицейская выучка! Безоглядная, смелая женщина, живущая
сердцем, - драгоценнейшая из всех женщин земли - сама бросилась ему в
объятья.
Наверняка многим при этом рисковала, быть может, поставила на карту всю
свою жизнь. А он ей допрос с пристрастием: “Следили?” “Подслушивали?” “Какую
играли роль?”
Боже, какой ужас, какой позор!
Из груди титулярного советника вырвался стон.

Что-то разузнал?
Фандорин хотел немедленно отправиться в указанное место, но возникло
неожиданное осложнение в виде Масы.
Японец ни за что не соглашался отпустить господина среди ночи одного.
Напялил свой дурацкий котелок, сунул под мышку зонтик, и по упрямо
выпяченному подбородку было видно, что он не отвяжется.
Объясняться с ним без языка было затруднительно, да и времени жалко - в
письме ведь сказано “Now!”. Брать с собой в гостиницу это чучело тоже было
нельзя. Эраст Петрович намеревался проскользнуть в отель незамеченным, а
Маса своими деревянными котурнами грохотал, как целый эскадрон.
Пришлось пойти на хитрость.
Фандорин сделал вид, что передумал выходить из дома. Скинул цилиндр,
плащ. Вернулся в комнаты, даже умылся перед сном.
Когда же Маса с поклоном удалился, титулярный советник залез на
подоконник и спрыгнул в сад. В темноте больно ударился коленкой, выругался.
Это надо же - до такой степени быть затравленным собственным слугой!
До “Гранд-отеля” было рукой подать.
Эраст Петрович прошел пустынной набережной, осторожно заглянул в фойе.
На удачу портье дремал за своей стойкой.
Несколько бесшумных шагов, и ночной гость уже на лестнице.
Взбежал на второй этаж.
Ага, вот и номер 16. В двери торчал ключ - очень предусмотрительно,
можно обойтись без стука, который в ночной час, не дай Бог, привлек бы
внимание какого-нибудь бессонного постояльца.
Фандорин приоткрыл дверь, скользнул внутрь.
На сером фоне окна прорисовывался силуэт - но не Асагавы, а куда более
тонкий.
Навстречу вошедшему метнулась по-кошачьи гибкая фигура.
Длинные пальцы обхватили лицо оторопевшего вице-консула.
- Я не могу без тебя! - пропел незабываемый, чуть хрипловатый голос.
Ноздри титулярного советника щекотнул волшебный аромат ирисов.

Грустные мысли,
На сердце тоска - и вдруг
Запах ирисов.

Зов любви

“Не поддаваться, не поддаваться!” - отчаянно сигналил обезумевшему
сердцу разум. Но руки сами, вопреки рассудку, обхватили упругое тело той,
что измучила душу бедного вице-консула.
О-Юми рванула его воротничок - на пол полетели пуговицы. Покрывая
быстрыми поцелуями обнажившуюся шею, задыхаясь от страсти, она нетерпеливо
потянула с плеч Фандорина сюртук.
И тут произошло то, что следовало бы назвать истинным торжеством разума
над необузданной стихией чувств.
Собрав в кулак всю свою волю (а таковой титулярному советнику было не
занимать), он взял О-Юми за запястья и отвел их от себя - мягко, но
непреклонно.
На то было две причины, и обе веские.
Первую Эраст Петрович наскоро сформулировал так: “Что я ей, мальчик?

выглядит совершенно естественным. Вице-интендант упорно и последовательно,
не останавливаясь перед риском, пытается уберечь своих соратников по
заговору от ареста. 9 мая он сообщает Безликому, мастеру тайных дел, об
уликах, которыми располагает следствие. 10-го вовремя предупреждает
Сухорукого о засаде. Ситуация находится под полным его контролем. Нужно
всего лишь потянуть несколько дней, пока нетерепеливый Окубо не взбунтуется
и не пошлет к черту и охрану, и консульское расследование, и заботливого
вице-интенданта. Тогда заговорщики и нанесли бы тщательно подготовленный
удар - затравили бы министра с разных сторон, как медведя.
Однако здесь случилась непредвиденность - по имени титулярный советник
Фандорин. 13 мая группа Сухорукого, а вместе с ней их связной, Горбун,
угодили в капкан. Как поступает Суга? Он опять оседлал самый гребень роковой
волны: лично возглавил операцию по захвату всей этой инвалидной команды,
позаботился, чтобы ни один из опасных свидетелей не попался в плен. Главный
же tour-de-force заключался в том, как ловко Суга повернул ход
полупроигранной партии. Он использовал гибель одной группы убийц для того,
чтобы выманить диктатора под клинки другой! Поистине блестящий шахматный
ход.
Что же из всего этого следует?
Это человек храбрый, острого и быстрого ума, целеустремленный. И, если
уж говорить о целях, наверняка действующий по убеждению, уверенный в своей
правде. Что можно к этому прибавить из опыта личного общения? Незаурядный
административный талант. Обаяние.
Просто идеал какой-то, мысленно усмехнулся Фандорин. Если б не две
малости: расчетливая жестокость и вероломство. Как сильно бы ты ни верил в
свою правду, но вонзать нож в спину человеку, который тебе доверился, -
гнусность.
Составив психологический портрет акунина, Эраст Петрович перешел к
следующей фазе размышлений: как разоблачить столь предприимчивого и ловкого
господина, который к тому же фактически руководит всей японской полицией?
Обрезанная веревка на мундштуке может служить доказательством лишь для
Асагавы и Фандорина. Что их свидетельство против слова генерала Суги?
Пропавшие из дела донесения? Тоже пустое. Может, их в папке вообще не
было. А если и были - предположим, остался след в каком-нибудь конторском
журнале, - то черт знает, кто их из папки изъял.
Эраст Петрович размышлял до полуночи, сидя в кресле и глядя на красный
огонек сигары. В полночь же в темную гостиную вошел слуга и подал записку,
доставленную срочной городской почтой.
На листке было написано по-английски крупными буквами: “Grand Hotel,
Number 16. Now!” .
Похоже, Асагава тоже времени даром не терял. До чего-то додумался?

Так я до сих пор и жил, по-другому я не умею. Вы же устроены иначе - это
видно из истории с бегством Горбуна. Ваш мозг не скован правилами.
Вряд ли это следует расценивать как комплимент, особенно из уст японца,
подумал Эраст Петрович. Но в одном инспектор был безусловно прав: нельзя
позволять делать из себя болвана, а именно таким образом поступил коварный
Суга с руководителем консульского расследования. Котенок, перед которым
дергают ниточку с бантиком?
- Ну, это мы еще п-посмотрим, - пробормотал Фандорин по-русски.
- Я уже достаточно вас знаю, - продолжил Асагава. - Вы станете думать
про вице-интенданта Сугу и обязательно что-нибудь придумаете. Когда
придумаете - дайте знать. Только сами ко мне в участок не приходите. Очень
возможно, что кто-то из моих людей… - Он тяжело вздохнул, не закончил
фразу. - Будем сообщаться записками. Если нужно встретиться - то где-нибудь
в тихом месте, без свидетелей. Например, в гостинице или в парке.
Договорились?
Американское “Is it a deal? ” в сочетании с
протянутой рукой были совсем не в стиле Асагавы. Наверняка у Локстона
набрался, предположил титулярный советник, скрепляя уговор рукопожатием.
Инспектор низко поклонился, развернулся и без дальнейших слов исчез за
дверью.
Оказалось, что японец успел изучить своего русского соратника довольно
хорошо. Эраст Петрович и в самом деле немедленно принялся размышлять о
полицейском вице-интенданте, намеренно и хитроумно погубившем великого
человека, которого по долгу службы он обязан был защищать от многочисленных
врагов.
О том, как разоблачить вероломного изменника, Фандорин пока не думал.
Сначала нужно было понять, что собою представляет субъект по имени Суга
Кинсукэ. Для этого лучше всего восстановить цепочку его поступков, ведь
именно поступки характеризуют личность ярче и достовернее всего.
Итак, по порядку.
Суга участвовал в конспирации против министра, а может быть, даже
возглавлял этот заговор. Так или иначе, к нему сходились нити, которые вели
к боевым группам, охотившимся на диктатора. Вечером 8 мая на балу у Дона
Цурумаки вице-интендант узнает, что группа Сухорукого обнаружена. Утаить
тревожную новость от начальника он не может - это непременно открылось бы.
Суга поступает иначе, парадоксальным образом: он берет инициативу в свои
руки, добивается, чтобы Окубо принял строжайшие меры безопасности, и
естественным образом получается, что именно Суге, а не какому-нибудь другому
полицейскому начальнику доверяют общий присмотр за следствием.
Воспользовавшись этим, Суга приказывает йокогамскому участковому начальнику
Асагаве подробно докладывать о всех планах следственной группы - это

- Интендант полиции - человек пустой, его держат на этом посту только
из-за громкого титула. А кроме того… - Японец потупился - было видно, что
ему тяжело говорить такое иностранцу. - Откуда мне знать, кто еще состоял в
заговоре. Даже в полицейском управлении некоторые в открытую говорят, что
сацумцы, конечно, государственные преступники, но все равно герои. Некоторые
даже шепчутся, что Окубо получил по заслугам. Это первая причина, по которой
я решился обратиться к вам…
- А вторая?
- Вчера вы попросили у меня прощения, хотя могли этого не делать. Вы
искренний человек.
В первое мгновение титулярный советник не понял, при чем тут его
искренность, но потом предположил, что дело в несовершенстве перевода.
Должно быть, английское выражение “sincere man”, употребленное Асагавой, или
русское “искренний человек”, каковыми письмоводитель Сирота почитает
Пушкина, маршала Сайго и доктора Твигса, плохо передают суть качества, столь
высоко ценимого японцами. Может быть, это значит “неподдельный”,
“настоящий”? Нужно будет спросить у Всеволода Витальевича…
- И все-таки я не понимаю, зачем вы ко мне с этим пришли, - сказал
Эраст Петрович. - Что теперь изменишь? Господин Окубо мертв. Его противники
одержали верх, теперь политику вашего государства будут определять они.
Асагава ужасно удивился:
- Как “что изменишь”? Про политику я ничего не знаю, это не мое дело, я
ведь полицейский. Полицейский - это человек, который нужен, чтобы злодейства
не оставались безнаказанными. Измена долгу, заговор и убийство - тяжкие
преступления. Суга должен за них ответить. Если я не смогу его наказать,
значит, я не полицейский. Это, как вы говорите, раз. Теперь два: Суга нанес
мне тяжкое оскорбление - выставил меня глупым котенком, который прыгает за
ниточкой с бантиком. Искренний человек никому не позволяет так с собой
обходиться. Итак: если преступление Суги останется безнаказанным, то я,
во-первых, не полицейский, а во-вторых, неискренний человек. Кто же я тогда
буду, позвольте спросить?
Нет, “sincere man” - это по-нашему “человек чести”, догадался
титулярный советник.
- Вы что же, хотите его убить?
Асагава кивнул:
- Очень хочу. Но не убью. Потому что я полицейский. Полицейские не
убивают преступников, а разоблачают их и передают в руки правосудия.
- Отлично сказано. Однако как это сделать?
- Не знаю. И это третья причина, по которой я пришел именно к вам. Мы,
японцы, предсказуемы, мы всегда действуем по правилам. В этом наша сила и
наша слабость. Я - потомственный ерики, то есть японец вдвойне. Отец с
ранних лет говорил мне: “Поступай по закону, а все прочее не твоя забота”.

.. Утром я был на
полицейском складе, где хранятся улики и вещественные доказательства по делу
банды Сухорукого: оружие, одежда, предметы пользования - все, по чему мы
пытаемся установить их личность и нащупать связи. Я внимательно изучил хами.
Вот он, смотрите.
Инспектор достал из кармана деревянный мундштук с висящими завязками.
- Веревка разрезана! - вскричал Фандорин. - Но как это могло произойти?
- Вспомните, как все было. - Асагава наконец поднялся на ноги, встал
рядом. - Я подошел к вам, мы стояли вот так, разговаривали. Вы просили у
меня прощения. А он задержался подле Горбуна, делал вид, что проверяет путы.
Помните?
- Суга?! - прошептал титулярный советник. - Невозможно! Но ведь он был
с нами, рисковал жизнью! Блестяще разработал и провел операцию!
Японец горько усмехнулся.
- Естественно. Хотел быть на месте и убедиться, что ни один из
заговорщиков не попадется к нам в руки живым. Помните, как Суга вышел из
храма, показал на Горбуна и крикнул “Хами!”? Это потому что Сэмуси медлил,
все не мог решиться…
- П-предположение, не более, - качнул головой титулярный советник.
- А это тоже предположение? - Асагава показал перерезанную веревку. -
Только Суга мог это сделать. Погодите, Фандорин-сан, я еще не все сказал.
Даже когда у меня появилось такое страшное, неопровержимое доказательство, я
все равно не мог поверить, что вице-интендант полиции способен на подобное
преступление. Это же уму непостижимо! И я отправился в Токио, в полицейское
управление.
- 3-зачем?
- Начальник канцелярии - старый друг моего отца, тоже из бывших
ерики… Я пришел к нему и сказал, что забыл оставить себе копию с одного из
донесений, которые посылал господину вице-интенданту.
Фандорин насторожился:
- Каких донесений?
- О каждой нашей беседе, каждом совещании я должен был немедленно
докладывать Суге, специальным нарочным. Такой у меня был приказ, и я
неукоснительно его соблюдал. Всего мною было отправлено восемь донесений.
Когда же начальник канцелярии передал мне папку с делом, я обнаружил лишь
пять своих рапортов. Три отсутствовали: о том, что ваш слуга видел
предполагаемого убийцу; о засаде возле годауна; о том, что в муниципальной
полиции хранятся оттиски пальцев таинственного синоби…
Похоже, теперь инспектор сказал все. Некоторое время в комнате царило
молчание: Фандорин сосредоточенно размышлял, Асагава ждал, чем эти
размышления закончатся.
Закончились они вопросом, который был задан тихим голосом и
сопровождался пристальным взглядом в упор:
- Почему вы пришли с этим ко мне, а не к интенданту полиции?
Асагава явно ждал этого и приготовил ответ заранее.

Правила, рутина,
регламент - и никакого хаоса. Хаос исчез, более не вернется. И слава Богу.
Тут за спиной у титулярного советника скрипнула дверь и раздалось
деликатное покашливание. Еще не обернувшись, даже не зная, кто это, одним
лишь внутренним чувством Фандорин угадал: это снова хаос, он вернулся.
Хаос имел облик инспектора Асагавы. Тот стоял в дверях столовой, держа
в руке шляпу, лицо у него было застывшее, полное решимости.
- Здравствуйте, инспектор. Что-нибудь…
Внезапно японец повалился на пол. Уперся в пол ладонями, глухо стукнул
лбом о ковер.
Эраст Петрович сдернул салфетку и вскочил.
- Да что такое?!
- Вы были правы, не доверяя мне, - отчеканил Асагава, не поднимая
головы. - Это я во всем виноват. Министр погиб по моей вине.
Несмотря на покаянную позу, сказано было ясно, четко, без громоздких
формул вежливости, свойственных инспектору в обычном разговоре.
- Что-что? Да бросьте вы свои японские ц-церемонии! Вставайте!
Асагава не встал, но по крайней мере выпрямился, руки положил на
колени. Его глаза - теперь Фандорин явственно это разглядел - горели ровным,
неистовым светом.
- Сначала я был оскорблен. Думал: как он смел подозревать японскую
полицию! Наверняка утечка происходила от них самих, иностранцев, потому что
у нас порядок, а у них порядка нет. Но сегодня, когда случилась катастрофа,
у меня вдруг открылись глаза. Я сказал себе: сержант Локстон и русский
вице-консул могли проболтаться не тому, кому следует, про свидетеля
убийства, про засаду в годауне, про отпечатки пальцев, но откуда же им было
знать, когда именно сняли охрану и куда отправится министр утром?
- Говорите, говорите! - поторопил его Фандорин.
- Мы с вами искали троих сацумцев. Но заговорщики подготовили свой удар
основательно. Была еще одна группа, из шести убийц. А может быть, имелись и
другие, запасные. Почему нет? Врагов у министра хватало. Здесь важно вот
что: все эти фанатики, сколько бы их ни было, управлялись из одного центра и
действовали согласованно. Кто-то снабжал их самыми точными сведениями.
Стоило министру обзавестись охраной, и убийцы затаились. А удар нанесли
сразу же, как только его превосходительство покинул свою резиденцию без
охраны. Что это значит?
- Что заговорщики получали сведения из ближнего окружения Окубо.
- Вот именно! От кого-то, кто находился к нему поближе, чем мы с вами!
И как только я это понял, все встало на свои места. Помните язык?
- Какой язык?
- Откушенный! Он все не давал мне покоя. Я помню, что хорошо проверил
хами, тесемка была в полном порядке. Перегрызть ее Сэмуси не сумел бы,
развязаться она тоже не могла - мои узлы не развязываются.

x x x

Назавтра с утра вице-консул Фандорин занялся рутинной работой:
составлением реестра русских судов, долженствовавших прибыть в йокогамский
порт в июне-июле 1878 года.
Эраст Петрович кое-как накалякал заголовок скучного документа (все
равно девица Благолепова потом перепечатает), но дальше дело не пошло. Из
окна кабинетика, расположенного на втором этаже, открывался славный вид на
консульский садик, на оживленный Банд, на рейд. Настроение у титулярного
советника было кислое, мысли витали черт знает где. Фандорин подпер щеку
кулаком, стал смотреть на прохожих, на катящие вдоль набережной экипажи.
И досмотрелся.
Мимо ворот проехала лаковая коляска Алджернона Булкокса, двигаясь в
сторону Блаффа. На кожаном сиденье, будто два голубка, сидели коварный враг
России и его сожительница, причем О-Юми держала англичанина под руку и
что-то нашептывала ему на ухо - достопочтенный масляно улыбался.
В сторону русского консульства безнравственная кокотка даже не
взглянула.
Несмотря на расстояние, Эраст Петрович разглядел острым взглядом, как
шевелится прядка волос за ее ухом, а тут еще ветер занес из сада аромат
цветущих ирисов…
В крепкой руке хрустнул переломленный надвое карандаш.
Что она ему нашептывает, почему они смеются? И над кем? Уж не над ним
ли?
Жизнь жестока, бессмысленна и, в сущности, бесконечно унизительна,
мрачно думал Эраст Петрович, глядя на лист с несоставленным реестром. Все ее
красы, наслаждения и соблазны существуют лишь для того, чтобы человек
разнежился, улегся на спину и принялся доверчиво болтать всеми четырьмя
лапами, подставив жизни беззащитное брюхо. Тут-то она своего и не упустит -
ударит так, что с визгом понесешься, поджав хвост.
Какой из этого вывод?
А вот какой: не разнеживаться, всегда быть настороже и во всеоружии.
Увидишь, как тебя манит перст судьбы, - откуси его к чертовой матери, а если
удастся, то хорошо бы вместе с рукой.
Усилием воли вице-консул заставил себя сосредоточиться на тоннажах,
маршрутах следования, именах капитанов.
Пустые графы понемногу заполнялись. У стены громко тикали часы в виде
Большого Бена.
А в шесть часов пополудни, по окончании присутствия, усталый и мрачный
Фандорин спустился к себе в квартиру, есть приготовленный Масой ужин.
Ничего этого не было, сказал себе Эраст Петрович, с отвращением жуя
клейкий, прилипающий к зубам рис. Ни натянутого аркана в руке, ни жаркой
пульсации крови, ни аромата ирисов. Особенно аромата ирисов. Все это химера
и морок, к настоящей жизни отношения не имеет. Есть ясная, простая, нужная
работа. Есть завтрак, обед и ужин. Есть восход и закат.

x x x

Из дипломатического квартала с красивым названием Тигровые Ворота до
вокзала Симбаси ехали в карете посланника - его превосходительство был
человеком тактичным и обладал важным административным талантом: задать
подчиненным взбучку, но при этом не нанести личной обиды. Экипаж с золоченым
гербом на дверце был призван подсластить горькую пилюлю, которой барон
попотчевал йокогамцев.
Город Токио показался Эрасту Петровичу удивительно похожим на родную
Москву. То есть, разумеется, архитектура была совсем другая, но чередование
лачуг и дворцов, тесных улиц и пустырей было совершенно московским, а
новомодная улица Гиндза с аккуратными кирпичными домами была точь-в-точь как
чопорная Тверская, изо всех сил стремящаяся прикинуться Невским проспектом.
Титулярный советник все выглядывал из окошка, рассматривая причудливое
смешение японских и западных одежд, причесок, колясок. Доронин же устало
смотрел в обитую бархатом стенку, речи консула были унылы.
- Гибель России в ее правителях. Как сделать, чтоб правили те, у кого к
этому талант и призвание, а не те, у кого амбиции и связи? А другая наша
беда, Фандорин, в том, что Россия-матушка повернута лицом на Запад, а спиной
на Восток. При этом Западу мы упираемся носом в задницу, потому что Западу
на нас наплевать. А беззащитный деррьер подставляем Востоку, и рано или
поздно в наши дряблые ягодицы непременно вопьются острые японские зубы.
- Что же делать? - спросил Эраст Петрович, провожая взглядом
двухэтажный омнибус, запряженный четверкой низкорослых лошадей. -
Отворотиться от Запада к Востоку? Вряд ли это возможно.
- Наш орел затем и двухглавый, чтобы одна его башка смотрела на Запад,
а вторая на Восток. Нужно чтобы и столиц было две. Да вторая не в Москве, а
во Владивостоке. Вот тогда мы с англичанами поспорили бы, кому править на
Тихом океане.
- Но я читал, что Владивосток - чудовищная д-дыра, просто деревня!
- Что с того? Петербург и деревней-то не был, когда Петр простер руку и
сказал: “Природой здесь нам суждено в Европу прорубить окно”. А тут и
название соответствующее: Владей Востоком.
Разговор принимал настолько важное направление, что Фандорин перестал
глазеть в окошко и оборотился к консулу.
- Всеволод Витальевич, а зачем владеть чужими землями, если и в своих
собственных никак на можешь навести п-порядок?
Доронин усмехнулся:
- Правы, тысячу раз правы. Никакое завоевание не будет прочным, если
собственный дом шаток. Только ведь это не одной России касается. У ее
величества королевы Виктории дом тоже на курьих ножках стоит. Ни нам, ни
британцам Земля принадлежать не будет. Потому что мы ее не правильно

крестьян или у японских?
- При чем здесь это? - поморщился Бухарцев.
- Японцы говорят: “Если в домах чисто, значит, правительство уважаемо и
стабильно”. У нас, господа соотечественники, в домах нечисто, и весьма-с.
Грязь, пьянство, а чуть что - красного петуха под помещичью крышу. У нас,
милостивые государи, бомбисты. Хорошим тоном у образованной молодежи
считается фронда, а у японцев хороший тон - патриотизм и почтение к власти.
Что же до разницы в телосложении, то это дело наживное. Мы говорим: в
здоровом теле здоровый дух. Японцы уверены в обратном. И в этом я с ними,
знаете ли, согласен. У нас с вами четыре пятых населения неграмотны, а у них
принят закон о всеобщем обучении. Вы давеча поминали бюджет - мол, у нас в
десять раз больше денег. Зато японцы треть государственного дохода отдают
министерству просвещения. Скоро все дети здесь будут ходить в школу.
Патриотизм, здоровый дух и образование - вот кулинарный рецепт корма, на
котором из “драной кошки” очень быстро вырастает тигр. А еще не забудьте
главное японское сокровище, в наших палестинах, увы, очень редкое.
Называется “достоинство”.
Посланник был удивлен:
- В каком, простите, смысле?
- В самом что ни на есть прямом, ваше превосходительство. Япония -
страна вежливости. Каждый, даже самый бедный, здесь держится с достоинством.
Для японца нет ничего страшней, чем утратить уважение окружающих. Да,
сегодня это нищая, отсталая страна, но она стоит на твердом фундаменте, а
потому добьется всего, к чему стремится. И произойдет это гораздо быстрее,
чем нам кажется.
Бухарцев продолжать препирательство не стал - лишь с улыбкой взглянул
на посланника и красноречиво развел руками.
И тогда его превосходительство наконец произнес свое веское слово:
- Всеволод Витальевич, я ценю вас как прекрасного знатока Японии, но
мне также известно, что вы человек увлекающийся. Слишком длительное
пребывание на одном месте имеет свои отрицательные стороны: начинаешь
смотреть на ситуацию глазами туземцев. Иногда это полезно, но не
увлекайтесь, не увлекайтесь. Покойник Окубо говорил, что его не убьют, пока
он нужен своей стране. Фатализм этого сорта мне понятен, я придерживаюсь
того же мнения и полагаю: раз Окубо больше нет, значит, он исчерпал свою
полезность. Разумеется, вы правы, говоря, что теперь политический курс
Японии переменится. Но прав и Мстислав Николаевич: у этой азиатской страны
нет и не может быть потенциала великой державы. Возможно, она станет более
влиятельной и активной силой Дальневосточной зоны, но полноценным игроком -
никогда. Именно это я намерен изложить в моем докладе его светлости
господину канцлеру.

от клинков голыми руками, отчего у него иссечены предплечья; смертельный
удар расколол многоумную голову министра надвое; сразу с места убийства
заговорщики отправились в полицию сдаваться и передали письменную
декларацию, в которой диктатор объявляется узурпатором и врагом нации; все
шестеро - бывшие сацумские самураи, земляки убитого.
Пораженный, Фандорин спросил:
- Они сдались? Не пытаясь покончить с собой?
- Теперь незачем, - объяснил консул. - Они свое дело сделали. Будет
суд, они выступят с красивыми речами, публика будет смотреть на них, как на
героев. Про них напишут пьесы, нарисуют гравюры. Потом, конечно, оттяпают
головы, но почетное место в японской истории они себе обеспечили.
Далее приступили к главному - обсуждению политической ситуации и
прогнозу грядущих перемен. Спорили двое, консул и морской агент, остальные
слушали.
- Теперь Япония неминуемо превратится из нашего союзника в соперника, а
со временем и в заклятого врага, - угрюмо вещал Всеволод Витальевич. - Увы,
таков закон политической физики. При Окубо, стороннике жесткого контроля над
всеми сферами общественной жизни, Япония развивалась по нашему, российскому
пути: твердая вертикаль власти, государственное управление основными
отраслями промышленности, никаких игр в демократию. Отныне же настает час
английской партии. Страна повернет на британский путь - с парламентом и
политическими партиями, с возникновением крупного частного капитала. А что
такое британская модель развития, господа? Это экстенсия, развитие вовне,
газообразность, то есть стремление занять собою все доступное пространство.
Такового вокруг предостаточно: слабая Корея, дряхлый Китай. Вот там-то мы с
японским тигром и сойдемся.
Капитан-лейтенанта Бухарцева перспектива, нарисованная йокогамским
консулом, нисколько не напугала.
- О каком тигре вы говорите, сударь? Право, смешно. Это не тигр, а
кошка, причем драная и облезлая. Годовой бюджет Японии - одна десятая
российского. Про военные силы и говорить нечего! У микадо армия мирного
времени - тридцать пять тысяч человек. У его царского величества - почти
миллион. Да и что у японцев за солдаты? Нашим молодцам едва по грудь. А
флот! Я тут по роду службы посещал броненосец, недавно закупленный в Англии.
Смех и слезы! Какие-то лилипуты, ползающие по Гулливеру. Как они намерены
управляться с поворотным механизмом двенадцатидюймовых орудий? Подпрыгивать
и виснуть на колесе впятером? Какая Корея, какой Китай, помилуйте, Всеволод
Витальевич! Дай бог японцам остров Хоккайдо освоить!
Речь Бухарцева посланнику явно понравилась - он заулыбался, закивал.
Доронин же ни с того ни с сего вдруг спросил:
- Скажите, Мстислав Николаевич, а у кого в домах чище - у наших

x x x

А проспать ночь, день и еще ночь Эрасту Петровичу, увы, не довелось.
В одиннадцатом часу утра спящего мертвым сном вице-консула растряс
непосредственный начальник.
Бледный, дрожащий Всеволод Витальевич плеснул на Фандорина холодной
водой, оставшуюся в кружке жидкость выпил сам и прочитал вслух экстренную
депешу, только что присланную из посольства:
“Рано утром по дороге в императорский дворец убит Окубо. Шестеро
неизвестных, обнажив спрятанные мечи, умертвили форейтора, подрубили ноги
лошадям и зарезали выскочившего из кареты министра. Охраны у министра не
было. Про убийц пока ничего не известно, но очевидцы утверждают, что те
переговаривались между собою на сацумском диалекте. Извольте срочно прибыть
в посольство вместе с вице-консулом Фандориным”.
- Как это возможно? - вскричал титулярный советник. - Ведь заговорщики
уничтожены!
- Теперь ясно, что группа, на которую вы охотились, существовала для
того, чтобы отвлечь силы и внимание властей. Или же людям сухорукого отвели
вспомогательную роль, когда они попали в поле зрения полиции. Главная же
группа терпеливо ждала своего часа. Едва Окубо вышел из укрытия и отказался
от охраны, убийцы нанесли удар. Ах, Фандорин, боюсь, что это непоправимо. И
главная беда впереди. Последствия для России будут печальны. Дрессировщика
больше нет, клетка пуста, теперь японский тигр вырвется на свободу.

В зверинце пусто,
Зрители разбежались.
Тигр на свободе.

Аромат ирисов

В кабинете российского посланника сидели шестеро мрачных господ: пятеро
в черных сюртуках, один в флотском мундире, тоже черном. За окнами особняка
сияло легкомысленное майское солнце, но путь его лучам преграждали плотные
гардины, и в комнате было сумрачно, под стать общему настроению.
Номинальным председателем совещания был сам посланник, действительный
статский советник барон Кирилл Васильевич Корф, однако его
превосходительство рта почти не раскрывал - хранил значительное молчание и
лишь степенно кивал, когда слово брал сидевший по правую руку Бухарцев. По
левую руку от полномочного представителя Российской империи расположились
еще двое дипломатических сотрудников, первый секретарь и юный атташе, но те
в разговоре не участвовали, а представляясь, прошелестели свои имена так
тихо, что Эраст Петрович их не разобрал.
Консул и вице-консул были посажены с другой стороны длинного стола,
отчего возникало впечатление если не прямой конфронтации, то все же
некоторого противостояния токийцев и йокогамцев.
Сначала обсудили подробности покушения: у нападавших были револьверы,
но стреляли они только в воздух, для острастки; несчастный Окубо закрывался

начальника Асагава. - Таких врагов мало взять живыми. Нужно и потом не
давать им умереть.
Потрясенный Фандорин молчал. Ему было совестно - и не только за то, что
плохо связал важного преступника. Еще стыднее было за другое.
- Мне нужно вам кое-что сообщить, инспектор, - покраснев, сказал он и
отвел Асагаву в сторону.
Подле единственного пленного остался вице-интендант: проверил, хорошо
ли затянуты веревки. Удостоверившись, что все в порядке, отправился
осматривать храм.
Тем временем Фандорин, заикаясь больше обычного, признавался инспектору
в своем коварстве. Рассказал и про смолу, и про свои подозрения в адрес
японской полиции.
- Я знаю, что д-доставил вам много неприятностей, повредил вам в
г-глазах начальства. Прошу простить и не держать зла…
Асагава выслушал его с каменным лицом, только губы немного подрагивали,
выдавая волнение. Эраст Петрович был готов к резкой, вполне заслуженной
отповеди, но инспектор его удивил.
- Вы могли мне ни в чем не признаваться, - тихо сказал он. - Я никогда
бы не узнал правды, и вы остались бы безупречным героем. Но ваше признание
потребовало еще больше мужества. Извинение принято.
Он церемонно поклонился, Фандорин ответил точно таким же поклоном.
Из храма вышел Суга, держа в руках три узелка.
- Больше ничего нет, - сказал он. - Мастера обыска потом поищут
тщательней. Может, найдут какой-нибудь тайник. Хотелось бы знать, кто
помогал этим злодеям, кто снабдил их новыми мечами. О, мне есть о чем
потолковать с господином Сэмуси! Я допрошу его лично. - И вице-интендант
улыбнулся так плотоядно, что Эраст Петрович засомневался, будет ли допрос
проведен в соответствии с цивилизованными нормами. - Всех ждут награды. Вас,
Фандорин-сан, высокий орден. Может быть, даже… Миро! - вдруг закричал
генерал, показывая на Сэмуси пальцем. - Хами!!!
Титулярный советник увидел, что деревяшка уже не торчит у Горбуна между
зубов, а висит на тесемке. Инспектор кинулся к пленнику, но поздно - тот
широко разинул рот, с рычанием сомкнул челюсти, и на его голую грудь хлынул
густой красный поток.
Раздался истошный рев, перешедший в судорожное бульканье. Суга и
Асагава разжали самоубийце зубы, напихали в рот тряпок, но было ясно, что
кровь не остановить. Пять минут спустя Сэмуси перестал стонать, затих.
На Асагаву было жалко смотреть. Он кланялся то своему начальнику, то
Фандорину, твердил, что не понимает, как арестованному удалось перегрызть
веревку, что, видно, веревка была недостаточно крепкой, и что это его,
Асагавы, вина - плохо проверил.
Генерал послушал-послушал, да и махнул рукой. Его голос звучал
утешающе, Фандорин разобрал знакомое слово “акунин”.

Произошло ужасное: ступни комиссара еще стояли, а отсеченные лодыжки
соскочили и уткнулись в землю. Старый служака покачнулся, но еще до того,
как он упал, клинок рассек его пополам - от правого плеча до левого бедра.
Тело осело бесформенной грудой.
Торжествуя победу, сухорукий застыл на месте всего на секунду, не
долее, но Фандорину этого хватило, чтобы сделать новый бросок, на сей раз
безошибочно точный. Широкая петля обвила плечи самурая. Дав ей опуститься до
локтей, Эраст Петрович затянул аркан, рванул его на себя так, что сацумец
завертелся вокруг собственной оси. Понадобилось всего несколько мгновений,
чтобы скрутить пленника и уложить на землю. Свирепо ощерившись, тот
корчился, даже пытался дотянуться до веревки зубами, но поделать ничего не
мог.
Суга и Асагава приволокли Горбуна, у которого кисти рук были прикручены
к щиколоткам, так что ни идти, ни стоять он не мог - отпущенный, повалился
на бок. Изо рта у него торчал деревянный кляп с тесемками, завязанными на
затылке.
Вице-интендант подошел к искромсанному комиссару, тяжело вздохнул, но
этим проявление скорби и ограничилось.
К Фандорину генерал обернулся уже с улыбкой.
- А про сигнал-то забыл, - весело сказал он, показывая свисток. -
Ничего, мы и без подмоги справились. Двух главных негодяев взяли живьем. Это
неслыханная удача.
Он остановился перед сухоруким. Тот уже не метался по земле - лежал
неподвижный, бледный, с зажмуренными глазами.
Суга сказал что-то резкое, презрительно пнул лежащего ногой, потом взял
за шиворот и рывком поставил на ноги.
Самурай открыл глаза. Никогда еще Фандорин не видел в человеческом
взгляде такого звериного бешенства.
- Отличный способ, - сказал Суга, ощупывая петлю аркана. - Нужно будет
взять на вооружение. Теперь я понимаю, как турки сумели взять вас в плен.
Титулярный советник промолчал - не хотелось разочаровывать японца. На
самом деле он попал в плен с отрядом сербских волонтеров, отрезанных от
своих и израсходовавших все патроны. По самурайским понятиям, им, видимо,
полагалось удавиться на собственных портупеях…
- Зачем это? - спросил Эраст Петрович, показывая на кляп во рту
Горбуна.
- Для того, чтобы он не вздумал…
Договорить Суге не удалось. Хрипло зарычав, сухорукий коленом отшвырнул
генерала в сторону, ринулся вперед и с разбега приложился лбом об угол
храма.
Раздался тошнотворный хруст, и связанный рухнул лицом вниз. Под ним
быстро расплывалась красная лужа.
Суга присел над сухоруким, пощупал пульс на шее, безнадежно махнул
рукой.
- Хами нужен для того, чтобы пленник не откусил себе язык, - окончил за

Беззвучно переместился вдоль кустов, обходя сацумцев сзади.
Вот он появился у них за спиной: лицо сосредоточено, колени
полусогнуты, ноги бесшумно переступают по земле.
Самураи его не видели и не слышали - смотрели только в затылок своему
старшему, а тот наблюдал за происходящим на лестнице.
Суга лицедействовал вовсю: орал, размахивал руками, даже пару раз
стукнул “бродягу” веничком по загривку. “Мико” стояла чуть сбоку от Горбуна,
скромно потупив взор.
Эраст Петрович приподнялся, начал раскачивать аркан.
Еще секунда - и начнется.
Иваока свалит одного, схватится со вторым. Услышав шум, Суга с Асагавой
скрутят горбатого. Дело титулярного советника - метко набросить петлю да
потуже затянуть. Фокус при известной сноровке нехитрый, а сноровка у Эраста
Петровича имелась: за многомесячное сидение в турецком плену от скуки и
безделья напрактиковался. Сработано будет чисто.
Он так и не понял, что произошло: то ли Иваока был недостаточно
осторожен, то ли сацумец обернулся по случайности, но так или иначе “чисто
сработать” не получилось.
Последний из самураев, самый молодой, оглянулся, когда комиссару
оставалось до него шагов пять. Реакция у парня была просто фантастическая.
Еще не завершив поворота головы, он взвизгнул и рванул клинок из ножен.
Двое остальных, будто выкинутые распрямившейся пружиной, отлетели от стены и
тоже обнажили оружие.
Над головой Иваоки сверкнул меч, ударился о подставленный веер, с
лязгом и искрами отскочил. Комиссар чуть повернул кисть, раскрыл свое
странное орудие шире и чиркнул им по воздуху - словно играючи, однако
стальной край задел сацумца по горлу. Брызнула кровь, и с первым противником
было покончено. Он рухнул наземь, схватившись руками за шею, и вскоре затих.
Второй смерчем налетел на Иваоку, но старый волк легко увернулся от
удара. С обманчивой небрежностью шлепнул врага веером по запястью, и меч
выпал из рассеченной руки. Самурай нагнулся и подхватил катану левой рукой,
но комиссар нанес новый удар, и сацумец повалился с расколотым черепом.
Все это заняло какие-нибудь три секунды, Фандорин так и не успел
метнуть аркан. Стоял, описывая над головой свистящие круги, но сухорукий
двигался с такой быстротой, что выбрать момент для броска никак не
удавалось.
Стальной клинок сшибся со стальным веером, и грозные противники
отскочили в разные стороны, закружили друг против друга, готовые к новому
прыжку.
Воспользовавшись тем, что сухорукий замедлил движение, Эраст Петрович
бросил петлю. Та рассекла воздух - но сацумец с места прыгнул вперед. Отбил
веер, развернулся вокруг себя, присел и рубанул Иваоку по ногам.

бороденку.
Комиссар шепнул:
- Go!
Дозорный наверняка смотрит только на нежданного гостя, ему сейчас не до
крестьян.
Стараясь не шлепать по воде, Эраст Петрович двинулся к холму. Четверть
минуты спустя оба уже были в зарослях бамбука. По лодыжкам титулярного
советника стекала жидкая грязь.
Иваока поднимался по склону первым. Сделает несколько бесшумных шагов,
прислушается, потом машет напарнику - давай, мол, можно.
Так, глядя в широкую, мускулистую спину комиссара, Фандорин и добрался
до вершины.
Залегли под кустом, стали осматриваться.
Точку Иваока рассчитал идеально - отсюда было видно и святилище, и
каменную лестницу, по которой медленно поднимались две фигуры, черная и
бело-красная. На каждой ступеньке Суга останавливался, махал своим веничком.
Его гнусавый напев постепенно приближался.
Наверху, под священными воротами, дожидался Сэмуси. Он был в одной
набедренной повязке - надо полагать, чтоб продемонстрировать свое уродство -
и униженно кланялся до земли.
Изображает убогого калеку, нашедшего пристанище в заброшенном храме,
догадался Фандорин. Хочет разжалобить священника.
А что остальные?
Вот они, голубчики.
Сацумцы спрятались за святилищем - Суге и Асагаве с лестницы не
разглядеть, а отсюда, из кустов было отлично видно.
В какой-нибудь дюжине шагов от комиссара и титулярного советника
стояли, вжавшись в стену, трое мужчин в легких кимоно. Один, с подвязанной
левой рукой, осторожно выглядывал за угол, двое остальных не спускали глаз с
сухорукого.
У всех троих мечи, отметил Фандорин. Где-то раздобыли новые. А
огнестрельного оружия не видно.
Сухорукому на вид было хорошо за сорок - в приклеенной к темени косичке
просвечивала седина. Двое других - совсем молодые парни.
Вот “жрец” заметил бродягу. Перестал распевать заклинания, прокричал
что-то сердитое, стал быстро подниматься. “Мико” поспевала за ним.
Горбун плюхнулся на коленки, уткнулся лбом в землю. Отлично - легче
будет взять.
Комиссар, похоже, был того же мнения. Тронул Фандорина за плечо: пора!
Сунув руку под набедренную повязку, Эраст Петрович потянул тонкую
веревку, обмотанную вокруг пояса. Быстро намотал ее с кисти на локоть,
большую петлю оставил висеть.
Иваока понимающе кивнул, показал пальцами: сухорукий - твой, остальные
двое мои. Это было разумно. Если уж брать живьем, то, конечно, главного.
“А где твое-то оружие?” - тоже жестом спросил Фандорин.
Комиссар сначала не понял. Потом, коротко улыбнувшись, протянул веер.
Оказалось, что веер не бумажный и не картонный, а стальной, с остро
наточенными краями.
“Подожди, я первый”, - велел Иваока.

рис, и заливное земледелие, и собственное упрямство, обеспечившее ему
участие в ударной группе.
Вторым членом группы был инициатор навозного помазания седоусый Иваока.
Правда, пышных, браво подкрученных усов у комиссара уже не было - сбрил
перед началом операции, чтобы больше походить на крестьянина. Эрасту
Петровичу свои отстоять удалось, но их размочили и спустили по углам рта
двумя сосульками. Это было единственное, что сейчас утешало титулярного
советника, - во всех прочих отношениях Иваока устроился куда лучше.
Во-первых, им совершенно не интересовались мухи, которым вполне хватало
пахучего Эраста Петровича. Во-вторых, по чавкающей грязи комиссар
передвигался без видимых усилий, да и прополка ему, похоже, была не в
тягость - он то и дело останавливался и отдыхал, поджидая отставшего
напарника. А самую большую зависть у Фандорина вызывал большой белый веер,
которым запасся предусмотрительный японец. Дорого бы сейчас заплатил
титулярный советник, чтобы хоть изредка обдать лицо движением воздуха, сдуть
с него проклятых насекомых.
В соломенной шляпе, опущенной чуть не до подбородка, были проделаны две
дырки, чтобы наблюдать за храмом, не поднимая головы. Двести шагов,
отделявших холм от края поля, оба “крестьянина” преодолели часа за полтора.
Теперь топтались в нескольких саженях от суши, но ближе ни-ни, чтобы не
переполошился дозорный. И так, поди, глаз с них не спускает. Повернулись и
так, и сяк - пусть убедится, что люди они мирные, безобидные, оружие им
прятать негде.
Группа поддержки, из шести переодетых (а вернее, раздетых) полицейских,
держалась на отдалении. Еще одна работала с другой стороны, отсюда не видно.
Вице-интендант все не появлялся, и Фандорин забеспокоился - сумеет ли
разогнуться, когда наконец наступит время действовать? Осторожно помял рукой
поясницу - та отозвалась ломотой.
Вдруг Иваока, не поднимая головы, тихонько зацыкал.
Началось!
По дорожке к храму шли двое: впереди степенно шествовал синтоистский
жрец-каннуси в черном одеянии и колпаке, за ним семенила храмовая
прислужница-мико в белом кимоно и алых шароварах, по сторонам ее набеленного
лица свисали длинные прямые волосы. Она споткнулась, уронила какую-то миску,
грациозно опустилась на корточки. Потом побежала догонять жреца, по-девичьи
нескладно вихляя бедрами. Фандорин поневоле улыбнулся - ай да Асагава, какие
актерские способности!
Перед лестницей каннуси остановился, окунул в миску веничек, стал
махать им во все стороны, что-то напевая - это Суга приступил к обряду
очищения. Усы у вице-интенданта, как и у Фандорина, свисали книзу, а кроме
того, к подбородку его превосходительства еще и приклеили длинную седую

еще и его кожа сияла явно неяпонской белизной.
- Крестьяне почти голые, - сказал Суга. - Вы будете торчать над полем и
сверкать, как заснеженная гора Фудзи.
- Все равно, - твердо заявил титулярный советник. - Я должен быть в
ударной г-группе.
Больше его убеждать не стали. Полицейские сгрудились вокруг своего
начальника, переговариваясь вполголоса. Потом седоусый громко выкрикнул:
“Кусо! Умано кусо!”
Расхохотавшись, вице-интендант хлопнул его по плечу.
- Что он с-сказал?
Сирота пожал плечами:
- Комиссар Иваока сказал: “Навоз. Конский навоз”.
- Это он про меня? - вспыхнул Эраст Петрович. - Скажите ему, что в
таком с-случае он…
- Нет-нет, как вы могли подумать! - перебил письмоводитель,
прислушиваясь к разговору. - Тут другое… Инспектор Асагава спрашивает, как
быть с вашим ростом. Крестьяне не бывают такими дырдами. Я правильно сказал
это слово?
- Правильно, правильно.
Фандорин с подозрением следил за действиями комиссара Иваоки. Тот
отделился от группы, снял белую перчатку и зачерпнул пригоршню навоза.
- Господин Сасаки из отдела особо важных преступлений говорит, что вы
настоящий кирин, но это ничего, потому что крестьяне все равно никогда не
распрямляются.
- Кто-кто я?
- Кирин - это такой мифический зверь. Как жирафа.
- А-а…
Седоусый подошел, слегка поклонился и шлепнул кусок навоза прямо на
белую грудь российского дипломата. Тот так и обомлел.
- Ну вот, - перевел Сирота. - Теперь вы уже непохожи на заснеженную
вершину Фудзи.
Комиссар Иваока разамазывал по животу Эраста Петровича желто-коричневую
дурно пахнущую массу.
Фандорин морщился, но терпел.

Благородный муж
Так чист, что не запачкать
Даже навозом.

Тигр на свободе

Оказывается, к зловонию привыкнуть можно. Запах навоза перестал терзать
обоняние титулярного советника довольно скоро. Гораздо хуже были мухи.
Привлеченные аппетитным ароматом, они слетелись на бедного Фандорина со
всего японского архипелага или, по меньшей мере, со всей префектуры
Канагава. Сначала он пробовал их отгонять, потом перестал, потому что
машущий руками крестьянин мог привлечь к себе внимание. Стиснув зубы, молча
сносил тошнотворное щекотание множества зеленых тварей, деловито ползавших
по спине, груди, лицу.
Скрюченный дипломат медленно двигался по колено в воде, выдергивая
какую-то растительность. Никто не удосужился объяснить ему, как выглядят
сорняки, поэтому, скорее всего, он расправлялся с ростками риса, однако
обливающегося потом чиновника это тревожило меньше всего. Он ненавидел и

получите не мертвым, а живым.
- Могу я спросить, каким образом вы это сделаете?
Чиновник уклончиво ответил:
- Когда я был в плену у турок, меня там научили одной штуке, но лучше
заранее не рассказывать, сами увидите.
Его слова произвели на японцев странное действие. Полицейские
зашушукались, а Суга недоверчиво переспросил:
- Вы были в плену?
- Ну да. Во время недавней балканской кампании.
Давешний седоусый посмотрел на Эраста Петровича с явным презрением.
Взгляды остальных тоже никак нельзя было назвать лестными.
Вице-интендант подошел, великодушно похлопал Фандорина по плечу:
- Ничего, на войне всякое бывает. Во время экспедиции на Формозу
гвардейский поручик Татибана, храбрейший офицер, тоже попал в плен. Он был
тяжело ранен, без сознания, китайцы взяли его прямо в госпитальной повозке.
Конечно, потом, придя в себя, он удавился на бинте. Но не всегда под рукой
есть бинт.
Потом он повторил то же самое остальным (Эраст Петрович разобрал имя
“Татибана”), а Сирота тихонько объяснил:
- В Японии считается, что самурай не может попадать в плен. Дикость,
конечно. Предрассудок, - поспешно добавил письмоводитель.
Титулярный советник разозлился. Повысив голос, упрямо повторил:
- Я должен быть в ударной группе. Настаиваю на этом. П-позволю себе
напомнить, что без меня и моих помощников никакой операции вообще бы не
было.
Между японцами возникла дискуссия, предметом которой явно был Фандорин,
но переводчик изложил суть спора коротко и немного сконфуженно:
- Это… Ну в общем… Господа полицейские обсуждают ваш цвет кожи,
рост, величину носа…
- Могу я попросить вас раздеться до пояса, - вдруг обратился к
титулярному советнику Суга.
И, подав пример, первым снял китель с рубашкой. Тело у вице-интенданта
было плотно сбитое, крепкое, а живот хоть и большой, но совсем не дряблый.
Внимание Эраста Петровича, впрочем, привлекли не столько особенности
генеральской анатомии, сколько старинный золотой крестик, свисавший на
выпуклую безволосую грудь. Поймав взгляд Фандорина, Суга пояснил:
- Триста лет назад наш род был христианским. Потом, когда европейских
миссионеров изгнали из страны, а их веру запретили, мои предки отреклись от
чужеземной религии, но крестик сохранили как реликвию. Его носила моя
прапрапрабабка, донна Мария Суга, которая предпочла отречению смерть. В
память о ней я тоже принял христианство - теперь это никому не возбраняется.
Разделись? А теперь посмотрите на меня и на себя.
Он встал рядом, плечом к плечу, и стало ясно, зачем понадобилось
раздевание.
Мало того, что вице-консул возвышался над соседом на целую голову, так

x x x

“Очень удобное место” оказалось общинной конюшней, насквозь пропахшей
навозом и лошадиным потом. Зато через щелястую стену открывался отличный вид
на поле и холм.
Вице-интендант сел на складной табурет, прочие полицейские встали
полукругом, и оперативный штаб приступил к разработке операции. Говорил в
основном Суга. Уверенный, быстрый, улыбчивый, он явно был в своей стихии.
- … Его превосходительство возражает господину комиссару, что ждать
ночи незачем, - бубнил Фандорину на ухо верный переводчик. - Погода
ожидается ясная, луна почти полная, и поля будут, как зеркало - каждую тень
видно издалека. Днем лучше. Можно подобраться к холму под видом крестьян,
занимающихся прополкой.
Полицейские чины одобрительно загудели, соглашаясь. Суга снова
заговорил:
- Его превосходительство говорит, что ударных групп будет две, в каждой
всего по два человека. Больше нельзя - подозрительно. Остальные участники
операции должны держаться от холма на расстоянии и ждать сигнала. После
сигнала бежать прямо по воде, уже не соблюдая маскировки. Тут главное -
скорость.
Теперь зашумели все разом, причем очень горячо, а инспектор Асагава, до
сей минуты не раскрывавший рта, вышел вперед и принялся кланяться, будто
заводной, и все повторял: “Какка, таномимас нодэ! Какка, таномимас нодэ!”
- Все хотят попасть в ударную группу, - сообщил Сирота. - Господин
Асагава просит позволения искупить свою вину, говорит, что иначе ему будет
очень трудно жить на свете.
Вице-интендант поднял руку, и сразу наступила тишина.
- Я хочу спросить мнение господина русского вице-консула, - обратился
Суга по-английски к Фандорину. - Что вы думаете о моем плане? Это ведь наша
с вами общая операция. Операция двух “вице”.
Он улыбнулся. Все теперь смотрели на Фандорина.
- Честно говоря, я удивлен, - медленно произнес титулярный советник. -
Ударные г-группы, оцепление из пехотинцев - все это замечательно. Но где же
меры для того, чтобы взять заговорщиков живьем? Ведь нам важны не столько
они сами, сколько их связи.
Сирота перевел сказанное - очевидно, не все полицейские знали
английский.
Японцы как-то странно переглянулись, один седоусый даже крякнул, будто
гайдзин сморозил глупость.
- Мы, конечно, попытаемся взять преступников, - вздохнул
вице-интендант, - но вряд ли получится. Людей этого сорта почти никогда не
удается захватить живьем.
Реплика Фандорину не понравилась, в нем с новой силой шевельнулись
подозрения.
- Тогда вот что, - заявил он. - Я должен быть в одной из ударных групп.
В этом случае даю гарантию, что по крайней мере одного з-заговорщика вы