Борис Акунин

если бы вы принимали заказы от частных лиц на проведение того или иного
изыскания. Например, мне нужно сосканировать интересующий меня документ и
еще просмотреть столбцы Иноземского, Рейтарского и нескольких других
приказов по некой довольно узкой теме. Эта работа займет у меня неделю плюс
к этому я потратил и еще потрачу немало денег на билеты, гостиницу и прочее.
Поверьте, я с удовольствием заплатил бы одну или даже две тысячи фунтов,
если бы это задание выполнил для меня кто-нибудь из ваших превосходных
специалистов…
— А что ж, отличная идея, — оживился директор. — Разумеется,
возникнет масса финансоВо-бюрократических трудностей, но игра стоит…
Он не успел договорить — в дверь постучали, и сразу же, не дожидаясь
отклика, вошел элегантный, подтянутый брюнет в модных узких очках и со
спортивной сумкой в руке. Из сумки торчали рукояти двух теннисных ракеток.
— Станислав Кондратьевич, — недовольно сказал брюнет, мельком
взглянув на Фандорина. — Я же просил отпустить меня пораньше. У меня турнир
на Петровке.
— Да-да, — извиняющимся тоном ответил директор. — Помню, голубчик.
Но вот прибыл мистер Фандорин, из британского Королевского исторического
общества. Помогите ему добыть ту грамотку из хранилища, а то его заставят до
завтра дожидаться. Неудобно — гость все-таки. Кстати, познакомьтесь –
Максим Эдуардович Болотников, Николас Фандорин. Вот, видите, голуба, какая
солидная сопроводиловка, с гербом и водяными знаками. Как там было-то? –
Вершинин надел очки и зачитал из рекомендательного письма (произношение у
него было просто чудовищное). — “…please give every possible assistance
to Sir Nicholas A. Fandorine, М.А., Bt.” Просят оказать всемерную поддержку.
Кстати, господин Фандорин, что такое ” М.А ” я знаю — это “магистр
гуманитарных наук”, а вот что такое “Bt.”? Какое-нибудь ученое звание или
награда?
Николас мучительно покраснел. Ученый секретарь Общества, давний
покровитель и доброжелатель, в погоне за вящей внушительностью явно
перестарался. Зачем это нужно — “Sir, Bt.”?
— Нет, Станислав Кондратьевич, “Bt.” значит “баронет”, наследственный
титул, — сказал Болотников, разглядывая англичанина, словно то был экспонат
из кунсткамеры. — Как Баскервилль, помните? Если мне не изменяет память,
титул баронета был выдуман Яковом I для пополнения королевской казны. Всякий
желающий мог облагородиться, внеся что-то около тысячи фунтов.
Одолеваемый сразу двумя неприятными чувствами — смущением и завистью к
блестящей эрудиции молодого светила истории, — Николас промямлил:
— Это вы говорите про старинных баронетов, восьмых или даже десятых в
своем родословии. Таких в наши времена осталось мало.

. Да-да, по поводу кромешниковской находки.
Помните, мы отвечали на запрос?… Ну вот и чудесно.
Положив трубку, пояснил:
— Максим Эдуардович Болотников, главный специалист отдела обработки.
Все пополнение фондов проходит через него. Прекрасный палеограф и, между
прочим, блестящий специалист по семнадцатому веку. Совсем молодой, а уже
четыре монографии издал и докторскую защитил, по Тушинскому Вору, Марии
Мнишек и Воренку. Представляете, — Станислав Кондратьевич со значением
поднял палец, — его в Стэнфорд приглашали, на огромнейшую зарплату –
отказался. Патриот! Это у нас теперь редкость. Верит в Россию. Восходящее
светило, уж можете мне поверить. Наш архивный Моцарт.
Архивный Моцарт что-то не торопился являться на зов начальства, и для
заполнения паузы директор завел разговор о бедственном положении своего
учреждения — очевидно, заметил, как иностранец косится на кривые стеллажи и
ветхий ковер.
— …А в прошлом квартале вообще ни копейки, — вел Вершинин
нескончаемый жалобный рассказ. — Зарплата у старшего научного двести
пятьдесят тысяч, и ту задерживают! Пять аппаратов для микрофильмирования
сломанные стоят, починить не на что. Ксерокс забарахлил — это вообще
трагедия. Да что ксерокс, уборщицам платить нечем. А уборщицы, знаете ли, не
наш брат историк, они бесплатно работать не станут. Стыд и срам, сколько
пылищи развелось. Я вам, голубчик, добрый совет дам. Не ходите вы к нам сюда
таким щеголем, да еще при галстуке. Пожалейте пиджак и манжеты. В курточке,
в джинсах — в самый раз будет.
Николас был поражен тем, что директор архива дает малознакомому
человеку совет, да еще по такому интимному поводу, как стиль одежды. Немного
подумав, магистр решил, что это, хоть и бесцеремонно, но очень по-русски и,
пожалуй, даже симпатично.
— Вот такое у меня положение, хуже губернаторского, — обезоруживающе
развел руками Вершинин. — Без денег работать очень, очень трудно. А что
поделаешь? У государства денег нет. Что бы вы сделали на моем месте?
И растроганный Николас не выдержал. Вершинин дал ему совет первым, да и
потом, сам ведь спрашивает. Надо помочь.
— На вашем месте, господин директор, я бы сделал следующее, — все же
несколько смущаясь, начал Фандорин. — Во-первых, я не понимаю, почему архив
позволяет исследователям пользоваться своими уникальными фондами бесплатно.
Чем ограничивать доступ в ваши читальные залы, отсекая праздно
любопытствующих и привечая одних лишь специалистов, вы могли бы распахнуть
двери для всех желающих, но ввести при этом небольшую абонентскую плату. Я
охотно заплатил бы за честь поработать в вашем читальном зале. А, Во-вторых,
я уверен, что многие мои коллеги заплатили бы куда более существенные суммы,

x x x
На территорию архивного городка, вместилища государственной и
культурной памяти Российской державы, Николас ступил со священным трепетом
– дух захватывало при мысли о том, какие сокровища хранятся за этими серыми
стенами с подслеповатыми щелеобразными окошками. И где-то там, теперь уже
рукой подать — серый листок, на котором Корнелиус фон Дорн выводил буквицы
на чужом, недавно освоенном языке.
После получасового стояния в очереди за пропуском и дотошного осмотра,
которому постовой милиционер, в бронежилете и с автоматом, подверг кейс
посетителя, Фандорин наконец оказался в Центральном архиве старинных
документов.
Для этого пришлось пересечь уютный, тенистый двор и потом попетлять меж
кирпичных штабелей, бочек с краской и огромных катушек кабеля — в здании
шел ремонт.
Ремонт следовало бы произвести лет на пятьдесят раньше — это Николас
понял, когда поднимался по широкой лестнице, в прежние времена, должно быть,
величественной, но пришедшей в прискорбную захудалость: мраморные ступени
истерлись, перила облупились, от статуй и зеркал, некогда украшавших
пролеты, остались одни пустые ниши и сиротливые постаменты.
Было ясно, что архив поражен худшей из болезней, какие только могут
постичь научное учреждение — катастрофическим недостатком, а то и полным
отсутствием финансирования. Фандорин сочувственно оглядел рассохшиеся ящики
каталога, изъеденные молью шторы на высоких окнах, дырявый линолеум и
вздохнул. Не зря говаривал сэр Александер, что жизнь новых русских была бы
куда более сносной, если б они больше уважали прошлое своей страны. А
прошлое обреталось именно здесь, в этих старых стенах — нос магистра
истории, чувствительный к запаху Времени, сразу уловил неподдельность этого
магического аромата.
Даже в кабинете директора обстановка была обшарпанной и убогой.
Станислав Кондратьевич Вершинин, медиевист с мировым именем, встретил
британского коллегу со всем возможным радушием.
— Как же, как же, помню ваш запрос, мистер Фандорин, — сказал он,
усаживая гостя в вытертое до белесости кожаное кресло. — Половина
документа, найденная в Кимрах, да?
— В Кромешниках, — поправил Николас, почтительно глядя на
сократовскую лысину автора комментариев к “Вычегодской летописи”.
— Да-да, в Кромешниках. Подклет Матфеевских палат, помню.
Директор снял трубку черного телефона (такой аппарат в Лондоне можно
было встретить только в антикварном магазине), повертел диск.
— Максим Эдуардович, голуба, не могли бы вы ко мне зайти? — спросил
Вершинин, ласково улыбаясь невидимому собеседнику. — Приехал английский
исследователь мистер Фандорин..

соседнего с Николасовым. Ехали вдвоем, шлепали по столу замусоленными
картами. На столе стояли пивные бутылки.
— Это тот самый костюм, — показал Николас лейтенанту на синий рукав с
белой полосой. — Я уверен.
— Документики предъявим, — строго приказал милиционер. — И вещички
тоже. Имею заявление от иностранного гражданина.
Тот, что постарше, развел руками:
— Какие вещички, командир? Мы с Серегой в Неворотинской сели, в Пскове
сходим. Во, гляди — два леща в кармане, сигареты.
Следовало отдать лейтенанту Вале должное: в явное нарушение прав
личности и должностных инструкций он обыскал и купе, и даже самих молодых
людей, но кроме двух вяленых рыбин, пачки LM, подсолнечных семечек и мелочи
ничего не обнаружил.
— Ну чего? — спросил Валя в коридоре. — Дальше пойдем или как?
— Я знаю! — воскликнул Николас. — Они в сговоре с проводником из
моего вагона! И вещи наверняка тоже у него! А в Пскове он им передаст
украденное, и они сойдут.
— Не, — отрезал милиционер. — Проводника шмонать не буду, себе
дороже. — И, подумав, присовокупил. — Без ордера не положено. Вы вот что,
мистер. Пишите заявление, а после мне в третий поднесете. Пока.
И Николас остался один, кипя от бессильной ярости.
Время, время было на исходе! До остановки в Пскове оставалось не более
четверти часа. Можно было, конечно, занять пост в тамбуре и попытаться
застичь подлого проводника с поличным — когда будет передавать добычу
сообщникам. Но что если у них придумано иначе? Скажем, сунет через открытое
окно кому-то, кто заранее дожидается на перроне, а Николас так и будет
торчать в тамбуре.
Думай, думай, приказал себе магистр. Упустишь письмо Корнелиуса –
больше его не увидишь. И никогда себе этого не простишь.
Подумал минут пять, и появилась идея.
Еще минут пять ушло на перелистывание фольклорного блокнота и
заучивание некоторых аргоизмов из раздела “Маргинальная лексика”.
Когда в окне зачастили желтые огни, давая понять, что поезд въезжает в
пределы немаленького города, Фандорин без стука распахнул дверь служебного
купе, вошел внутрь и наклонился над сидящим проводником.
— Ну что, мистер, отыскал барахлишко? Да ты пошукай получше. Может,
сам куда засунул да забыл. С этого дела бывает. — Наглец щелкнул себя по
горлу и спокойно улыбнулся, кажется, совершенно уверенный в своей
безнаказанности. — Выдите-ка, гражданин. К станции подъезжаем. Гоу, гоу,
шнель!
Николас положил неприятному человеку руку на плечо, сильно стиснул
пальцы и произнес нараспев:
— Борзеешь, вша поднарная? У папы крысячишь? Ну, смотри, тебе жить.
[”Борзеть” = терять чувство меры, зарываться; “вша поднарная” (оскорб.

x x x
Вчера дремучий и враждебный лес, оберегающий подступы к заколдованному
граду, сомкнулся такой неприступной стеной, что впору было впасть в
отчаянье.
Обнаружив, что кейс, хранилище всех ценностей, опозорен и выпотрошен,
магистр кое-как вернул к жизни товарища по несчастью, и обе жертвы газовой
атаки бросились в купе проводника. Тот сидел, пил чай и разглядывал в черном
стекле отражение своего непривлекательного лица.
Отодвинув Николаса плечом, мистер Калинкинс закричал:
— На нас напали бандиты! Это международный терроризм! Меня и вот этого
британского подданного отравили нервно-паралитическим газом! Похищены деньги
и вещи!
Проводник лениво повернулся, зевнул.
— Это запросто, — сказал он, глядя на пассажиров безо всякого
интереса. — Пошаливают. (Снова это непереводимое ни на один известный
Николасу язык слово!). Железная дорога за утыренное ответственности не
несет. А то с вами, лохами, по миру пойдешь.
— А где двое молодых людей в спортивных костюмах, с которыми вас видел
мистер Фэндорайн? — спросил сметаноторговец, впиваясь взглядом в
удивительно хладнокровного служителя. — В каком они купе?
— Какие такие люди? — лениво удивился проводник. — Ни с кем я не
разговаривал. Брешет твой мистер. — И снова повернулся к своему отражению,
пожаловался ему. — Хлебало раззявят, козлы. Пиши потом объясниловки. Идите
к дежурному милиционеру. Он в третьем вагоне, ага. И дверку прикройте, дует.
К милиционеру латыш не пошел — сказал, бесполезно, так что пришлось
Николасу отправляться к представителю закона одному.
Лейтенант, которого Фандорин обнаружил в купе у проводницы третьего
вагона, сначала и в самом деле никаких действий предпринимать не хотел.
— Поймите, через час и десять минут поезд остановится в Пскове, –
объяснял ему Николас. — Там воры сойдут, и отыскать похищенное будет уже
невозможно. Надо просто пройти по составу, и я опознаю этих людей. Я уверен,
что это они.
Тягостный разговор продолжался довольно долго, и было видно, что проку
от него не будет. Не имелось у англичанина таких аргументов, из-за которых
милиционер застегнул бы пуговицы на мундире, надел портупею и отправился
обходить все тринадцать вагонов вместо того, чтобы выпить по четвертой и
закусить.
Выручила долговязого иностранца проводница, тем самым подтвердив
правоту классической литературы, приписывающей русской бабе жалостливое и
отзывчивое сердце.
— Да ладно те, Валь, ну че ты, не гноись, — сказала нездорово полная
и химически завитая правнучка некрасовских женщин. — Видишь, беда у
человека, сходи. А я пока огурчиков покрошу, редисочку порежу.
Спортивные молодые люди обнаружились в шестом купе четвертого вагона,

Глава третья
ОТЧЕГО ЛЮДИ НЕ ЛЕТАЮТ, КАК ПТИЦЫ?

По освещенной задорным июньским солнцем Пироговке, ловко лавируя между
немногочисленными прохожими, несся на роликах иностранный человек
баскетбольного роста, в синем блейзере с золотыми пуговицами, при
красно-зеленом шотландском галстуке, с дорогим кейсом в левой руке. На то,
что это именно иностранец, указывали лучезарная, белозубая улыбка и
раскрытый путеводитель, зажатый в правой руке туриста. Впрочем, и без того
было ясно, что молодой человек не из туземцев — в Москве нечасто встретишь
взрослого мужчину респектабельного вида на роликовых коньках. Пробор,
деливший прическу ровно на две половины, несколько нарушился от встречного
ветерка, прямые светлые волосы растрепались, но не катастрофическим образом
– два-три взмаха расческой, и приличный вид будет восстановлен.
Роликовые коньки были не обыкновенные, какие можно купить в магазине, а
совершенно особенные, изготовленные по специальному заказу за 399 фунтов
стерлингов. Собственно, даже и не коньки, а башмаки на пористой платформе, в
пятисантиметровой толще которой таились колесики из титанового сплава, очень
прочные и замечательно вертлявые. Когда Николасу взбредало на ум перейти с
чинного шага на невесомое скольжение, он приседал на корточки, поворачивал
маленькие рычажки на задниках чудо-обуви, и у него, как у бога Гермеса, на
стопах вырастали маленькие крылья. В родном городе Фандорин редко
пользовался автомобилем или общественным транспортом — удивительные башмаки
могли в считанные минуты домчать его куда угодно в пределах Центрального
Лондона. Не страшны были ни пробки, ни толкотня в метро. Да и для здоровья
полезно.
В Москве же, поразившей гостя столицы количеством машин и
недисциплинированностью водителей, ездить транспортом, кажется, было
бессмысленно — поездка до архива на такси заняла бы куда больше времени и
вряд ли вышла бы такой приятной. Абсолютно непонятно, думал магистр, как
можно в мегаполисе с десятимиллионным населением обходиться без
двухуровневых автострад?
Николас читал много интересного про московский метрополитен, станции
которого зачем-то выстроены в виде помпезных дворцов, но нелепо было бы
начать знакомство с городом, про который столько слышал и читал, с подземки.
Поэтому, выйдя из своей гостиницы (некрасивый стеклянный
параллелепипед, до невозможности портящий вид Тверской улицы, да и номера
хуже, чем в самом немудрящем “бед-энд-брекфасте”), Николас мельком взглянул
на красную стену Кремля (потом, это потом) и двинулся по карте в
юго-западном направлении. Пронесся по Моховой улице сначала мимо старого

Оскалил голые десны, сделал чудовищно похабный жест и сказал еще
что-то, подлиннее. Капитан разобрал слово “kopeika”. Девчонка шмыгнула носом
и вдруг задрала подол до тощих, как веточки, ключиц. Зачем — неясно. Под
рубашкой она оказалась совсем голая, но смотреть там по малолетству пока еще
было не на что. Должно быть, убогая рассудком, догадался Корнелиус, думая о
другом.
Предположим, бородач сказал, что за полушку волосы дадут обрезать
частично, за копейку под корень. Полушка — это четверть копейки, на гульден
менялы дают двадцать копеек… Волос на вид было фунта на два. От умножения
и получившихся цифр у Корнелиуса заколотилось сердце. Выходило очень дешево!
Плюгавец все лез, толкал в бок, подсовывал девчонку и так, и этак.
Капитан слегка двинул его в ухо, чтоб отстал, и пошел к стойке.
Он охотно съел бы сейчас пол бараньей ноги или целого каплуна, но
горячей еды здесь, похоже, не подавали. На прилавке, среди мутных, пахучих
луж стояло блюдо со склизкими грибами, миска с черной, клейкой на вид
массой, еще лежали несколько ломтей серого хлеба, а кислая капуста была
вывалена горой прямо на неструганые доски.
Кабатчик спал, пристроившись щекой на стойку, сивая бородища бережно
разложена поверх мисок и капусты. Выбирая, что взять, Корнелиус рассеянно
снял с бороды жирную вошь, раздавил ногтями. Кроме как хлебом и вином
разжиться здесь было нечем.
Он поднял руку хлопнуть корчмаря по плешине, но оказалось, тот не спит
– посматривает прищуренным взглядом, да не в лицо приезжему человеку, а на
перекинутую через плечо сумку. Капитан взял изрядный ломоть хлеба, бросил на
стол серебряный лепесток копейки и сказал по-польски, надеясь, что бородатый
поймет:
— Wodka!
Копейку кабатчик сунул в рот — при этом за толстой щекой звякнуло, а
выпить принес не сразу: почему-то ушел в закут, что за стойкой, и вынес не
бутылку, глиняную кружку. За копейку было маловато. Фон Дорн понюхал (ну и
пойло, хуже французского кальвадоса), выпил мутную жидкость залпом и стукнул
пустой кружкой о дерево — наливай еще.
Водка оказалась крепка. Пунцовая рожа корчмаря расплылась в стороны и
стала похожа на американский фрукт томат, пол закачался у капитана под
ногами. Он схватился за стойку. Брякнул свалившийся мушкет.
— Чем ты меня напоил. Иуда? — сказал Корнелиус томату, закрыл
неподъемно тяжелые веки. Когда же, мгновение спустя, открыл их снова, то
увидел уже не подлую харю кабатчика, но безмятежное майское небо и пушистые
облачка.
Ветерок обдувал не только лицо — все тело капитана, что было приятно,
хоть и удивительно. Он провел рукой по груди, животу, ниже и понял, что
лежит совсем голый.

Вышел
было на крыльцо человек в одних портках, с медным крестом на голой груди, но
не в помощь путнику. Постоял, покачался, да и ухнул по ступенькам головой
вниз. Из разбитого лба пропойцы натекла красная лужица.
Здесь много пьют, сделал для себя вывод Корнелиус. Должно быть, сегодня
какой-нибудь праздник.
Привязал лошадей сам. Расседлал, насыпал своего овса (был во вьюке
кое-какой запасец). Каурая немного сбила левую заднюю, надо бы перековать.
Вороной был в порядке — чудо, а не конь.
Седельную сумку взял с собой, пистолеты тоже, мушкет повесил через
плечо. За вьюками надо будет поскорей прислать слугу, а то не дай Бог
утащат.
Толкнул дощатую дверь, оказался в полутемном сарае. Шибануло в нос
кислым, гнилым, тухлым. Шведский лейтенант сказал правду, пахло от
московитов не амброзией.
Постоял на пороге, привыкая к сумраку. Несколько длинных столов, за
ними молчаливые — нет, не молчаливые, а тихо переговаривающиеся –
бородатые оборванцы. Перед ними глиняные кружки либо квадратные штофы
толстого зеленого стекла, одни побольше, другие поменьше. Пьют часто,
запрокидывая голову рывком. Пальцами из мисок берут рубленую капусту. В
дальнем углу стойка, за ней дремлет кабатчик.
Капитан шагнул было в ту сторону, да вдруг обмер, захлопал глазами.
Возле самой двери, на полу, сидела на коленях девчонка, лет тринадцати, в
грязной рубашке, грызла подсолнечные семена, плевала на пол. Была она
конопатая, с намалеванными до ушей угольными бровями, с вычерненными сажей
ресницами, со свекольным румянцем во всю щеку. Но поразила Корнелиуса не эта
дикарская раскраска, а цвет непокрытых и нечесаных, до пупа волос. Он был
тот самый, медно-красный, настоящая “Лаура”! Встреча с Московией начиналась
добрым предзнаменованием.
Фон Дорн нагнулся, взял двумя пальцами прядь, посмотрел получше.
Никаких сомнений. Если отправлять в Амстердам, скажем, по три, нет, по
четыре возка в год, до за четыре года это получится… двадцать четыре
тысячи гульденов! Дай срок, мой прекрасный будильник, скоро ты обретешь
достойное тебя жилище.
Девчонка посмотрела на шепчущего иноземца снизу вверх, головы не
отдернула, плевать шелуху не перестала. Покупать у нее волосы сейчас,
конечно, смысла не имело — похоже, в Москве недостатка в рыжих не будет..
Но прицениться все же стоило, чтобы прикинуть, во сколько станет возок.
Корнелиус дернул за волосы, да еще показал на них пальцем. Применил
одно из десятка необходимых слов, выученных по дороге:
— Potschom?
Ответила не девчонка, а косматобородый плюгавец с черной повязкой
поперек лица:
— Poluschka.

x x x
Погода по майскому времени была ясная, легкая, птицы щебетали
точь-в-точь, как в родном Теофельсе, и настроение у Корнелиуса сделалось
победительное. Для верности он проскакал еще с милю резвой рысью, хотя
предположить, что хмельной предводитель зеленых стражников станет за ним
гнаться, было трудно. Потом, когда каурая стала мотать башкой и разбрасывать
с морды хлопья пены, перешел на шаг. Надо было покормить лошадей, напоить,
да и самому неплохо пропустить стаканчик за удачное бытование в русских
землях.
Когда под пригорком открылась деревня, капитан сначала решил, что она
нежилая — то ли разоренная мором, то ли брошенная жителями. Серые, кривые
дома под гнилыми соломенными крышами, слепые оконца, часовенка со съехавшим
на сторону восьмиконечным крестом. Но над одной из лачуг, длинной и
окруженной забором, вился дымок, а в стороне от селения, на лугу паслось
стадо: три костлявые коровенки и с десяток грязных овец. Надо думать, это и
была Неворотынская.
По единственной улице Корнелиус ехал не спеша, с любопытством
оглядывался по сторонам. Такой нищеты он не видывал даже в Польше. Ни
курицы, ни плодового деревца, ни телеги. Даже собак, и тех нет. Удивило, что
из крыш не торчат печные трубы — кажется, здесь топили по-черному, как у
самоедов на далеком Севере.
Люди, однако, попадались. Сначала древняя, лет шестидесяти, старуха.
Она выскочила из щербатых ворот, когда вороному вздумалось опростаться на
ходу, покидала в подол мешковинной юбки дымящиеся яблоки (обнажились
землистого цвета тощие ноги) и, плюнув вслед иностранцу, засеменила обратно.
Съест, что ли? — испугался Корнелиус, но потом успокоил себя: для
огородного удобрения или на растопку.
Потом попался мужик, в одной рубахе. Он лежал посреди дороги не то
мертвый, не то пьяный, не то просто спал. Конь осторожно переступил через
него, кобыла обошла сторонкой.
Из-за плетня высунулись двое ребятишек, совсем голые, чумазые.
Уставились на иноземца пустыми, немигающими глазенками. Один шмыгал носом,
второй сосал палец. Корнелиусу они показались совершеннейшими зверенышами,
хорошо хоть вели себя тихо — подаяния не клянчили и камнями не кидались.
Впереди показалась давешняя лачуга, единственная на всю деревню при
трубе и слюдяных оконцах (в прочих домах малюсенькие окна были затянуты
бычьими пузырями). У крыльца лежали еще двое недвижных мужиков, во дворе
стояло несколько повозок, на привязи топталось с полдюжины лошадей. То, что
надо: корчма или постоялый двор.
Корнелиус въехал за ограду, подождал, не выглянет ли слуга. Не
выглянул. Тогда крикнул: “Эй! Эгей!” — до пяти раз. Все равно никого.

положения, став фаворитом вдовствующей герцогини Альтен-Саксенской. И что
же? Влюбился в бесприданницу, покинул княжеский дворец и окончил свои дни в
бедности.
Когда-то Корнелиусу по молодости и глупости виделась особенная красота
и лихость в этой фондорновской нерачительности к подаркам судьбы, но,
поголодав в походах и осадах, померзнув, поглотав дыму, он понемногу вошел в
разум, понял: честь хороша для тех, кто может ее себе позволить. А если все
твое состояние помещается в невеликой седельной сумке, то про honor лучше до
поры до времени забыть.
Что же там было, в заветной сумке?
Перво-наперво — грамота от князя Тулупова, пропуск к славе и
богатству, достигнув которых, можно будет и о чести вспомнить.
Потом кипарисовый крестик из Святой Земли, выигранный в кости у одного
анжерского капуцина.
Золотой медальон с инициалами “С. v. D.” — тайный матушкин подарок,
когда навечно уезжал из Теофельса. Раньше внутри лежала частица Древа
Истинного Креста Господня, да в прошлом году выпала в битве близ Шарлеруа,
потерялась.
Самая же дорогая и редкая вещь — превосходный будильник, корнелиусова
доля при разделе отцовского имущества. Дележ был честный, согласно
завещанию. Клаусу достались замок, земля и долги; Марте и Грете — по перине
и две подушки и по два платья; Фердинанду — хороший конь с седлом; Андреасу
ничего, потому что слуге Божию земное достояние — тлен; самому же младшему,
Корнелиусу — будильник, военный трофей покойного батюшки,
валленштейновского солдата. Будильник был бронзовый, с хрустальным окошком и
золочеными цифрами, а мог ли звонить или давно сломался, того Корнелиус не
знал, потому что берег драгоценную вещь пуще глаза и механизм не заводил.
Никогда, даже в самую трудную пору, отцовское наследство в заклад не сдавал,
при игре на кон не ставил. У будильника был особенный смысл. Такая роскошная
безделица хорошо смотрелась бы лишь в богатом антураже, среди бронзовых
скульптур, мрамора и бархатных портьер, и цель карьеры Корнелиус определял
для себя так: найти будильнику подходящее обиталище и на том успокоиться.
Пока до цели было ох как далеко.
Но там же, в кожаной сумке, лежал маленький сверточек, благодаря
которому странствия будильника могли благополучно завершиться в не столь уж
отдаленном будущем. Прядь медно-рыжих волос, тщательно завернутая в
пергамент, сулила Корнелиусу барыши, которых не накопишь никаким жалованием,
да и у турков на шпагу вряд ли возьмешь. Перед отплытием в Ригу была у
мушкетерского капитана деловая беседа с торговцем Яном ван Хареном, что
поставляет в европейские столицы прекрасные рыжие волосы голландских женщин
для производства наимоднейших париков “Лаура”.

x x x
Он переправился через речку вброд, проехал с полмили, и из-за кустов
выскочила ватага: один толстый, со свинячьим багровым рылом сидел на лошади,
еще четверо трусили следом. Все были в длиннополых зеленых кафтанах, изрядно
засаленных, только у конного кафтан был целый, а у пеших в дырьях и
заплатах. Корнелиус испугался, что разбойники, и схватился было за седельную
кобуру, но сразу же сообразил, что лихие люди в мундирах не ходят. Стало
быть, пограничная стража.
Трое солдат были с алебардами, один с пищалью. У офицера на боку висела
кривая сабля. Он грозно сказал что-то, налегая на звуки tsz, tch и tsch –
будто на гуся зацыкал. О смысле сказанного можно было догадаться и без
перевода. Что за человек, мол, и какого черта топчешь землю великого
московского царя.
Фон Дорн учтиво приподнял шляпу, достал из сумки подорожную грамоту,
выразительно покачал печатями. Потом развернул и сделал вид, что читает из
середины — на самом деле повторил заученное наизусть: “I tomu
muschkaterskomu kapitanu Korneju Fondornowu jechati wo Pskow, da w Welikij
Nowgorod, da wo Twer, a izo Tweri na Moskwu ne meschkaja nigde”.
Офицер снова зацыкал и зашикал, потянулся за грамотой (дохнуло дрянным
шнапсом), но Корнелиус, слава богу, не вчера на свет появился. Еще разок
показал подвешенную печать, да и прибрал подорожную от греха.
— Pskow — Nowgorod — Twer — Moskwu, — повторил он и строго
погрозил. — Meschkaja nigde (что означало “по срочному государственному
делу”).
Под кустом, оказывается, сидел еще один московит — без оружия, с
медной чернильницей на шее и гусиным пером за ухом.
Лениво поднявшись, он сказал на скверном, но понятном немецком:
— Плати три ефимка приставу, один мне, один стрельцам — им тоже жить
надо — и езжай себе с Богом, коли нужный человек.
Пять рейхсталеров? Пять?! Да за что?!
— Ага, сейчас, — кивнул Корнелиус. — Только подпругу подтяну.
Подтянул. А после ка-ак гикнет коню в ухо, ка-ак стегнет плеткой. Дырку
вам от прецля, господа стражники, а не пять рейхсталеров.
Сзади пальнули, и воздух зашуршал неожиданно близко, в каком-нибудь
полулокте от уха. Но ничего, Бог миловал. Фон Дорны везучие, это издавна
известно. Одна беда — никогда не умели извлекать пользу из своей
удачливости. А виной тому проклятое чистоплюйство, да еще злосчастный
фамильный девиз, придуманный первым из рода, Тео-Крестоносцем, на беду
потомкам: Honor primum, alia deinde.
Прапрадед Тибо-Монтесума, вернувшийся из Мексики с целой повозкой
ацтекского золота, вызвал дерзкими речами гнев императора Карла — остался и
без золота, и без головы. Двоюродный дед Ульрих-Красавчик достиг блестящего

Тюренна, раненая лошадь билась на земле и ударила кованым копытом — чудо
Господне, что череп не расколола. Дамам Корнелиус говорил, что это шрам от
стрелы Купидона, девкам — что след от кривого турецкого ятагана.
Вот куда бы податься — к австрийцам, с турками воевать. К такому
решению стал склоняться храбрый лейтенант на исходе третьего месяца
безделья, когда долги перевалили за две сотни гульденов и стало всерьез
попахивать долговой ямой. Уж, кажется, немолод, двадцать шестой год, а ни
славы, ни богатства, ни даже крыши над головой. В Теофельс, к старшему
брату, не вернешься, там лишнему рту не обрадуются. У Клауса и без того
забот хватает: надо замок чинить, да старую, еще отцовскую ссуду монастырю
выплачивать.
Только где они, турки? До Вены добираться дорого, далеко, и ну как
вакансии не сыщется. Тогда хоть в монахи иди, к брату Андреасу — он из фон
Дорнов самый умный, уже аббат. Или в аманты к какой-нибудь толстой, старой
купчихе. Хрен горчицы не слаще.
И тут вдруг сказочная улыбка Фортуны! В кабаке на Принцевом канале
подсел к столу солидный человек, назвался отставным полуполковником
московитской службы, господином Фаустле. Оказался почти что земляк, из
Бадена. Послужил царю четыре года, теперь вот едет домой — хочет купить дом
с садом и жениться. До Амстердама герра Фаустле милостиво довез русский
посланник фюрст Тулупов, который отряжен в Европу вербовать опытных офицеров
для русской армии. Жалованье платят не столь большое, но зато исправно.
Выдают на дорогу щедрые кормовые, сто рейхсталеров, а по приезде еще и
подъемные: пятьдесят рейхсталеров серебром, столько же соболями и пять
локтей тонкого сукна. Главное же — для человека отважного и
предприимчивого, который хочет составить свое счастье, эта азиатская страна
открывает поистине безграничные возможности. Полуполковник объяснил, где
остановился русский фюрст, заплатил за вино и пересел к другому столу –
разговаривать с двумя голтшинскими драгунами. Корнелиус посидел, подумал.
Крикнул герру Фаустле: “А с турками царь воюет?” Оказалось, воюет — и с
турками, и с татарами. Это решило последние сомнения.
Ну а уж когда Корнелиус увидел московитского посланника в парчовой,
расшитой драгоценными камнями шубе, в высокой шапке из великолепных соболей
(каждая такая шкурка у меховщика самое малое по двести рейхсталеров идет!),
то уже боялся только одного — не возьмут.
Ничего, взяли. И условия заключил в самом лучшем виде: к ста
рейхсталерам подорожных и подъемным (не соврал полуполковник, все точно — и
серебро, и соболя, и сукно) еще жалованья одиннадцать рублей в месяц да
кормовые. Срок контракта — четыре года, до мая 1679-го.

Глава вторая
Корнелиусу улыбается Фортуна. Сокровища кожаной сумки. Знакомство с
московитами. Деревня Неворотынская. Доброе предзнаменование. Ложный Эдем.

Корнелиус пронзительно взвизгнул “йййэхх!”, стегнул плеткой доброго
испанского жеребца, купленного в Риге за сорок три рейхсталера (считай,
половина московитского задатка), и вороной, напуганный не столько ударом,
сколько диким, в самое ухо, воплем, с места взял рысью. Хороший конь:
приемистый, широкогрудый, на корм нежадный — с ведра воды и пол-четверика
овса до семи миль проходит, не спотыкается. Да и на резвость, выходило,
недурен. А конская резвость для Корнелиуса сейчас была ох как важна.
Сзади, на длинном поводе, поспевала мохнатоногая каурая кобылка с
поклажей — тоже вовсю старалась, выкидывала в стороны растоптанные копыта.
Самое ценное фон Дорн, конечно, держал при себе, в седельной сумке, но
оставаться без каурой было не резон, поэтому все же слишком не гнал,
придерживал. Во вьюках лежало необходимое: вяленое мясо, соль, сухари и
теплая шуба собачьей шерсти, потому что, сказывали, в Московии и в мае
бывают лютые морозы, от которых трескаются деревья и покрываются ледяными
иглами усы.
Отрысив на полста шагов, Корнелиус обернулся на пограничную стражу.
Тупорылый пристав, обомлев от невиданной дерзости, так и пялился вслед. Трое
стрельцов махали руками, а один суетился, прилаживал пищаль — допотопную,
такие в Европе еще в Тридцатилетнюю войну перевелись. Пускай его, все равно
промажет. Неспособность русских к огненному бою известна всякому. Для того
лейтенант — нет, теперь уже капитан — фон Дорн и призван в Москву: обучать
туземных солдат премудростям меткой стрельбы и правильного строя.
Голландская служба надежд не оправдала. Сначала их нидерландские
высокомогущества платили наемникам исправно, но когда война с англичанами
закончилась, а сухопутные сражения с французами поутихли, вюртембергские
мушкетеры оказались не нужны. Кто перешел служить к полякам, кто к шведам, а
Корнелиус все маялся в Амстердаме, проживал последнее.
И то сказать, настоящей войны давно уже не было. Пожалуй, что и совсем
кончились они, настоящие войны. Десять лет, с безусого отрочества, тянул фон
Дорн солдатскую лямку — простым рейтаром, потом корнетом, два года тому
наконец выкупил лейтенантский патент — а все выходило скудно, ненадежно, да
и ненадолго. Два года послужил французам, полгода мекленбургскому герцогу,
год датчанам, после шведам — нет, шведам после датчан. Еще вольному городу
Бремену, польскому королю, снова французам. Попал в плен к голландцам,
повоевал теперь уже против французов. На лбу, возле левого виска полукруглая
отметина: в бою под Энцгеймом, когда палили из каре по кирасирам виконта де

x x x
Нет, историческая родина Фандорину решительно не понравилась.
Интересно, как она может нравиться певцу Шевчуку?
Хуже всего было то, что в душе магистра зашевелилось нехорошее
предчувствие, подсказывавшее: отныне и ту, прежнюю Россию он уже не сможет
любить так беззаветно, как прежде. Ах, отец, отец, мудрейший из людей…
Торговец сметаной заперся в купе и впустил попутчика не сразу, а когда
все-таки открыл, то демонстративно заслонился глянцевым латвийским журналом.
Всякий раз, когда Николас оказывался в трудном положении или особенно
скверном состоянии духа, он сочинял лимерик. Некоторое напряжение мысли,
необходимое для этого тонкого занятия, в сочетании с комичной нелепостью
результата способствовали релаксации и восстановлению позитивного взгляда на
мир. Испытанный способ помог и сейчас — после экзерсиса в стихосложении
настроение и в самом деле немного улучшилось.
Тут кто-то деликатно постучал в дверь, Фандорин приподнялся отодвинуть
засов, а мистер Калинкинс отложил журнал и нервно сказал по-русски:
— Через цепочку! Только через цепочку!
В приоткрывшейся щели было совсем темно, хотя еще несколько минут назад
в коридоре горел свет. Прямо к лицу Николаса протянулась рука в чем-то
синем, с белой полосой вдоль рукава, и в нос ударила щекочущая, зловонная
струя.
Фандорин хотел было возмутиться такому вопиющему непотребству, но не
стал, потому что его вдруг перестали держать ноги.
Магистр истории осел на пол, припал виском к косяку, ощутив жесткость
металлического ребра, и утратил контакт с реальностью.
Реальность вернулась к одурманенному англичанину тоже через висок,
который так ныл и пульсировал, что Николас волей-неволей был вынужден
сначала помотать освинцовевшей головой, а потом и открыть глаза.
Еще минут пять ушло на то, чтобы восстановить прервавшуюся череду
событий и осознать смысл случившегося.
Мистер Калинкинс лежал на своем месте, закатив белковатые глаза. Изо
рта у него стекала нитка слюны, на груди лежал выпотрошенный бумажник.
Николас опустился на колени возле попутчика, пощупал шейную артерию –
слава богу, жив.
Нога задела что-то твердое. Кейс! Его собственный “самсонайт”, виновато
раззявившийся на хозяина.
Внутри пусто. Ни ноутбука, ни телефона, ни портмоне, ни — что
кошмарней всего — конверта, в котором лежала трехсотлетняя фамильная
реликвия.
Ужас, ужас.
Приложение:
Лимерик, сочиненный Н.Фандориным после отбытия со станции Неворотинская
вечером 13 июня, в начале одиннадцатого

Один полоумный магистр
Был слишком в решениях быстр.
В край осин и берез

Моск. — Балт. ж.д.

Вот она, русская земля!
Первое знакомство с представителями российского государства произвело
на магистра истории столь ошеломляющее впечатление, что возникла насущная
потребность срочно перекусить.
Дело в том, что Николас Фандорин спиртного не употреблял вовсе, а ел
очень умеренно, да и то лишь физиологически корректную пищу, поэтому
знакомый большинству людей позыв пропустить рюмочку, чтобы успокоиться, у
него обычно трансформировался в желание съесть что-нибудь внеплановое и
неправильное.
Памятуя предупреждение попутчика о вагоне-ресторане, Николас решил
купить что-нибудь в станционном буфете — благо в расписании значилось, что
поезд стоит в Неворотинской целых пятнадцать минут (очевидно, чтобы высадить
пограничников, таможенников и задержанных нарушителей). На всякий случай
портмоне с деньгами, документами и кредитными карточками Фандорин оставил в
кейсе, а с собой взял несколько тысячерублевых бумажек, предусмотрительно
обмененных на рижском вокзале.
Проводник, сидевший на ступеньке, посторонился, давая пассажиру
спуститься, и шумно зевнул. Под этот неромантичный звук потомок восьми
поколений русских Фандориных ступил на родную, закатанную асфальтом почву.
Посмотрел налево, посмотрел направо. Слева висел выцветший длинный
транспарант с изображением усатого советского солдата в пилотке и белыми
буквами:

50 ЛЕТ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ
МЫ ПРОШЛИ С ТОБОЙ ПОЛСВЕТА,
ЕСЛИ НАДО — ПОВТОРИМ!

Справа стоял небольшой гипсовый Ленин в кепке и с вытянутой рукой.
Николас удивился, ибо в газетах писали, что все культовые памятники
тоталитаризма давно снесены. Очевидно, здесь так называемый “красный пояс”,
решил магистр и вошел в станционный зал.
Там пахло, как в давно засорившемся туалете, а на лавках лежали и спали
грязные, оборванные люди — надо полагать, современные клошары, которых
называют “бомжами”. Разглядывать этих живописных челкашей Николас
постеснялся и поскорее прошел к стеклянной буфетной стойке.
От нервного возбуждения тянуло на что-нибудь особенно крамольное:
хот-дог или даже гамбургер. Однако на тарелках лежали только неровные куски
белого хлеба с жирной черной колбасой, завервувшимися кверху ломтиками сыра
и маленькими ссохшимися рыбешками. Вид этих сэндвичей заставил Фандорина
содрогнуться. Он пошарил взглядом по прилавку и в конце концов попросил
усталую, мутноглазую продавщицу, рассматривавшую ползавших по стойке мух:
— Мне йогурт, пожалуйста. С фруктами. Нет, лучше два.
Буфетчица, не поднимая глаз, кинула на прилавок две ванночки

единорогом — странный пограничник отнесся безо всякого интереса. Сунул
помощнику со словами:
— Шлепни. Ик.
Солдатик тиснул на открытой страничке штемпель, а офицер тем временем
уже занялся мистером Калинкинсом.·
— Ага, — зловеще протянул краснолицый. — Братская Латвия. –
Морщась, полистал странички, одну зачем-то посмотрел на свет. — А визка-то
кирдык, смазанная, — с явным удовлетворением отметил он. — С такой только
в Африку ездить. И дату толком не разберешь.
— Мне такую в вашем консульстве поставили! — заволновался коммерсант.
– Не я же штамп ставил! Господин старший лейтенант, это придирки!
Старший лейтенант прищурился.
— Придирки, говоришь? А как ваши погранцы наших граждан мурыжат? Я щас
ссажу тебя до выяснения, вот тогда будут придирки.
Мистер Калинкинс побледнел и дрогнувшим голосом попросил:
— Не надо. Пожалуйста.
Подержав паузу, пограничник кивнул:
— Вот так. Я вас научу Россию уважать… Ик! Ладно, шлепни ему,
Сапрыка. — И величественно вышел в коридор, задев плечом дверь.
Солдатик занес штемпель над паспортом, покосился на калинкинсовскую
пачку “уинстона”, что лежала на столике, и тихонько попросил:
— Сигареткой не угостите?
Латыш, шипяще выругавшись по-своему, подтолкнул к протянутой руке всю
пачку.
Николас наблюдал за этой сценой в полном оцепенении, но потрясения еще
только начинались.
Не прошло и минуты, как дверь снова отъехала в сторону (стучаться
здесь, видимо, было не принято), и в купе вошел чиновник таможни. На шее у
него висела шариковая ручка на шнурке. Окинул быстрым взглядом обоих
пассажиров и сразу подсел к гражданину Латвии.
— Наркотики? — задушевно спросил таможенник. — Героинчик там,
кокаинчик?
— Какие наркотики! — вскричал злосчастный “Калинкинс. — Я бизнесмен!
У меня контракт с “Сырколбасимпэксом”!
— А личный досмотр? — сказал на это человек в черно-зеленой форме,
обернулся к Николасу, доверительно сообщил. — У нас тут на прошлой неделе
тоже был один “бизнесмен”. Пакетик с дурью в очке прятал. Ничего, отыскали и
в очке.
Латыш нервно сглотнул, сунул таможеннику под столом что-то шуршащее.
— Ну, контракт так контракт, — вздохнул чиновник и — Фандорину. — А
вы у нас откуда будете?
И опять британский паспорт вызвал куда меньше интереса, чем латвийский.
— Gute Reise, — почему-то по-немецки сказал таможенник, поднимаясь.
Досмотр завершился.
Поезд заскрежетал тормозами, вагон покачнулся и встал. За окном
виднелась скупо освещенная платформа и станционное здание в стиле ложный
ампир с вывеской

НЕВОРОТИНСКАЯ

вопиюще неучтивый поступок — нацепил наушники и включил плейер, кассета в
котором была установлена на психотерапевтическую песню, призывавшую полюбить
Россию черненькой. Фандорин так заранее и спланировал: пересечь границу под
хриплый голос певца Юрия Шевчука.
Кажется, подействовало.
“Родина, еду я на родину!” — зазвучало в наушниках, “Иван Грозный”
сбавил ход, готовясь тормозить у первой русской станции, и Николас закачался
в такт заводному припеву. В сердце и в самом деле что-то такое шевельнулось,
в носу защипало, на глазах — вот еще тоже новости! — выступили слезы.

Родина! Еду я на Родину!
Пусть кричат “Уродина!”
А она нам нравится!
Хоть и не красавица!
К сволочи доверчива!

— не выдержав, подпел Николас зычному певцу и спохватился. Он знал,
что петь вслух ему категорически противопоказано: как у чеховского героя,
голос у него сильный, но противный, и к тому же полностью отсутствует
музыкальный слух.
Фандорин повернулся от окна и виновато покосился на латыша. Тот взирал
на англичанина с ужасом, словно увидел перед собой Медузу Горгону. Певец из
Николаса, конечно, был паршивый, но не до такой же степени? Ах да, вспомнил
магистр, Калинкинс ведь не знает, что я владею русским.
Однако объясняться не пришлось, потому что в этот самый момент дверь с
лязгом отъехала, и в купе, грохоча сапогами, ввалились двое военных в
зеленых фуражках: офицер и солдат.
Офицер был неправдоподобно краснолицый и, как показалось магистру, не
вполне трезвый — во всяком случае, от него пахло каким-то крепким, но,
видимо, недорогим спиртным напитком; к тому же он то и дело икал.
Это пограничная стража, сообразил Фандорин. Главный страж встал перед
британцем, протянул ему вытянутую лопаткой ладонь и сказал:
— Ик.
Николас смешался, поняв, что совершенно не представляет себе, как
происходит в России обыденный ритуал проверки паспортов. Неужто его принято
начинать с рукопожатия? Это непривычно и, должно быть, не слишком
гигиенично, если учесть, сколько пассажирских ладоней должен пожать офицер,
но зато очень по-русски.
Фандорин поспешно вскочил, широко улыбнулся и крепко пожал пограничнику
руку. Тот изумленно уставился на сумасшедшего иностранца снизу вверх и
вполголоса пробормотал, обращаясь к подчиненному:
— Во урод. Гляди, Сапрыка, еще не такого насмотришься.
Потом выдернул пальцы, вытер ладонь о штаны и гаркнул:
— Паспорт давай, черт нерусский. Паспорт, андерстэнд? — И снова
солдату. — С него не паспорт, а справку из дурдома брать.
Тощий, бледный Сапрыка неуверенно хихикнул.
К красной книжечке с национальной британской фауной — львом и

x x x
Вот о чем думал магистр истории Н.Фандорин под перестук колес
фирменного поезда “Иван Грозный”, доматывавших последние километры до
латвийско-русской границы. Жалко, почти совсем стемнело, и пейзаж за окном
сливался в сине-серую массу, оживляемую редкими огоньками, да еще мистер
Калинкинс очень уж отвлекал своим далеким от совершенства английским.
Сначала, когда он жаловался на трудности с проникновением латвийских
молочных продуктов на европейский рынок, было еще терпимо. Фандорин хотел
было дать коммерсанту добрый совет: забыть о европейском рынке, куда
латвийскую фирму все равно ни за что не пустят — своих коров девать некуда,
а вместо этого лучше дружить с русскими и радоваться, что под боком есть
такой гигантский рынок сбыта сметаны. Хотел дать совет, да вовремя
удержался. Была у Николаса вредная, неизлечимая привычка — соваться к людям
с непрошеными советами, что в Англии считается неприличным и даже вовсе
невообразимым. За тридцать с лишним лет жизни на Британских островах
Фандорин столько раз прикусывал себе язык, уже готовый самым беззастенчивым
образом вторгнуться в чужую privacy, что даже удивительно, как сей коварный
инструмент не был откушен начисто.
К тому же совет вряд ли пришелся бы балтийцу по вкусу, потому что от
сетований на жестокосердие европейцев мистер Калинкинс перешел на обличение
русских, хуже которых, по его мнению, были только скаредные эстонцы. Николас
и сам был не слишком лестного мнения о новых русских, но слышать собственные
суждения из уст иностранца было противно. (Кажется, и Пушкин писал что-то в
этом роде?)
— Нам с вами не повезло, — бубнил экспортер сметаны. — Не хватило
билетов на наш фирменный поезд “Карлис Ульманис”. Там все по-другому –
чисто, культурно, свежие молочные продукты в ресторане. А это какой-то Гулаг
на колесах. Вы знаете, что такое “Гулаг”? Проводники дают холодный чай, в
ресторане пахнет тухлой капустой, а после границы, вот увидите, по вагонам
начнут таскаться проститутки.
— Я представлял себе Гулаг несколько иначе, — не удержавшись, съязвил
Фандорин, но попутчик иронии не понял.
— Это еще что! — понизил он голос. — После паспортного контроля и
таможни мы с вами запрем дверь на замок и цепочку, потому что… пошаливают.
– Мистер Калинкинс произнес это слово по-русски (получилось: because they
there… poshalivayut), пощелкал пальцами и перевел этот специфический
глагол как “hold up” — Настоящие бандиты. Врываются в купе и отбирают
деньги. А поездная полиция и проводники с ними заодно — подсказывают, где
пассажиры побогаче. Вот в позапрошлом месяце один мой знакомый…
Николасу надоело слушать эту русофобскую болтовню, и он совершил

“Надо подойти
к профессору и просто извиниться, — сказал ему Фандорин. — Ну, выпили — с
кем не бывает”. Новый русский ответил: “Не могу. Стесняюсь извиниться”. Так
и страдал до конца стажировки.)
Да какая разница! Если неизвестный благодетель не хочет николасовой
благодарности — не надо. Главное, что теперь при некотором везении и
настырности удастся написать настоящую книгу. Если Корнелиус находился в
ссылке вместе с Артамоном Матфеевым (а теперь это можно считать практически
доказанным), то в полном тексте завещания могли обнаружиться поистине
бесценные сведения. Тут пахло серьезным научным открытием. А не получится с
открытием, все равно можно будет набрать материал на монографию. Скажем, с
таким названием:

КОРНЕЛИУС ФОН ДОРН / КОРНЕЙ ФОНДОРН
Биография служилого иноземца
предпетровской эпохи, составленная его потомком

А что? Совсем неплохо. Посидеть в этом самом ЦАСДе, то есть Центральном
архиве старинных документов, полистать дела о найме иностранных офицеров,
реестры о выдаче жалованья, протоколы допросов Приказа тайных дел по делу
Артамона Матфеева — глядишь, факты и подберутся. Изложить их на широком
фоне эпохи, привести сходные биографии других наемников, вот и выйдет
книжка. Заодно Николас наконец познакомится с подлинной, а не
романтизированной родиной. Право, давно пора.
Сэр Александер лежал на дне морском и отговорить наследника от
рискованной затеи не мог, и Николас осуществил принятое решение с
головокружительной быстротой. Снесся по факсу с московским архивом,
убедился, что нужный документ действительно имеется в хранилище и может быть
выдан, а остальное и вовсе было пустяками: билет, заказ гостиницы,
составление завещания (так, на всякий случай). Все движимое и недвижимое
имущество за неимением ближних и дальних родственников Николас завещал
Всемирному Фонду борьбы за права животных.
И все, в путь — морем, потом поездом, по предполагаемому маршруту
следования далекого предка.
В кейсе, что сейчас покоился под сиденьем спального вагона, лежало все
необходимое: солидная рекомендация от Королевского исторического общества,
ноутбук со спутниковым телефоном, ручным сканером и новейшей, только что
разработанной программой расшифровки старинных рукописей, заветная половинка
духовной с сопроводительным сертификатом, страховка, обратный билет с
открытой датой (не на поезд, на самолет).
Перед встречей с отчизной Николас прошел курс аутотренинга, призванный
поколебать наследственное предубеждение.
Предположим, Россия — страна не слишком симпатичная, говорил себе

сгоревшей в 1744 году. Члены областной Археологической комиссии обследовали
подземелье, простучали стены и нашли тайник — небольшую нишу, заложенную
двумя кирпичами белого цвета. Внутри оказался кожаный сундучок с предметами,
по всей вероятности, относящимися к середине XVII века: уникальный бронзовый
будильник гамбургской работы и золотой медальон с латинскими инициалами “С.
v. D”, а также правая половина свитка, написанного скорописью. Будильник и
медальон переданы в городской краеведческий музей, свиток отправлен на
хранение в ЦАСД.
*
Николас пробежал заметку глазами, потом прочитал еще раз, очень
внимательно, и сердце заныло от невыразимого, пьянящего чувства — того
самого, что охватывало Фандорина всякий раз, когда из густой тьмы
безвозвратно ушедшего времени вдруг начинали просеиваться тонкие светоносные
нити. Именно из-за этого волшебного мига, который ученому магистру довелось
испытать всего несколько раз в жизни, он и стал заниматься историей. В
кромешном мраке, в стране of no return (по-русски так не скажешь), вдруг
зажигался огонек, источавший слабые, манящие лучи. Сделай шаг, ухватись за
эти бесплотные ниточки и, может быть, тебе удастся схватить Время за край
черной мантии, заставить его возвратиться!
Кромешники, С. v. D., Матфеевы, фрагмент свитка, XVII век — все
сходилось. Недостающая часть духовной обнаружена, это не вызывало сомнений!
Более или менее ясно было и происхождение бандероли. Кто-то из русских (надо
полагать, историк иди работник архива) наткнулся на статью Фандорина в
“Королевском историческом журнале”, вспомнил заметку из давнишнего
“Архивного вестника” и решил помочь англичанину. Как это по-русски — не
назваться, не приложить сопроводительного письма, не дать обратного адреса!
С западной точки зрения — чистейшее варварство. Однако Николас успел хорошо
изучить повадки и психологию новых русских. Анонимность послания
свидетельствовала не столько о дефиците воспитанности, сколько о
застенчивости. Вероятно, бандероль прислал человек бедный (известно, в каком
положении нынче российские ученые), но гордый. Боится, что богатый
иностранец, обрадованный бесценной подсказкой, оскорбит его предложением
денежной награды. Или же отправитель постеснялся наделать ошибок в
английском, хотя, казалось бы, мог сообразить, что автор статьи о России
XVII века должен худо-бедно понимать и современный русский.
(О, пресловутая новорусская застенчивость! Николас знавал одного
москвича, стажировавшегося в Лондонском университете, который спьяну
наговорил заведующему кафедрой глупостей, а назавтра даже не попросил
прощения, хотя судя по сконфуженному виду отлично все помнил.