Борис Акунин

Послушничек перевернулся на скамье, подпер руками подбородок, раскрыл
глаза широко-широко - одним словом, приготовился.
И увидел, как один из черных валунов вдруг шевельнулся, будто
разделившись на две части, большую и поменьше. Та, что поменьше,
распрямилась и предстала глухим черным мешком, сверху остроконечным, снизу
пошире.
Мешок медленно двинулся вниз, к полосе прибоя. Пелагий разглядел две
руки, посох, белую схиигуменскую кайму вдоль облачения и под самой верхушкой
куколя - череп со скрещенными костями. Рука отрока сама потянулась
перекреститься.
Лодочник привычными движениями выложил на плоский камень привезенное:
три малых хлеба, три глиняных крынки, мешочек соли. Потом подошел к старцу,
ткнулся губами в желтую костлявую руку и был благословлен крестным
знамением.
Пелагий сидел в лодке, весь съежившись. Череп с костями, конечно,
смотрелся жутко, но хуже всего были дырки на закрытом лице, сквозь которые
смотрели два блестящих глаза - прямо на послушника. Но и того безликому
старцу Израилю показалось мало. С трудом ступая, он подошел к самой лодке,
встал напротив оробевшего монашка и некоторое время разглядывал его в упор -
должно быть, отвык видеть иных посланцев из внешнего мира кроме Клеопы.
Лодочник пояснил:
- Это я руку зашиб, одному не угрести. Схимник кивнул, по-прежнему
глядя на новичка. Тогда Клеопа, кашлянув, спросил:
- Какое будет нынче речение?
Пелагию показалось, что черный человек вздрогнул, словно выйдя из
задумчивости или оцепенения. Повернулся к монаху, и раздался низкий,
сипловатый голос, очень ясно, с промежутками между словами, проговоривший:
- Ныне - отпущаеши - раба - твоего - смерть.
- Ох ты, Господи, - испугался чего-то Клеопа и суетливо закрестился. -
Ну теперь жди…
Поспешно полез назад в лодку, толкнув ногой берег.
- Чего это, дяденька? - спросил отрок, оглядываясь на святого старца
(тот опирался на посох, стоял неподвижно). - Это он что такое про смерть
сказал, а?
- Леший тебе “дяденька”, - огрызнулся озабоченный чем-то Клеопа. -
Налегай на весло-то, налегай! Вот те на, вот те и сплавали!
И только уже у самого ханаанского берега объяснил:
- Если сказано: “Ныне отпущаеши раба твоего” - стало быть, один из
схимников преставился. Завтра на его место другого повезу. Заждался уж отец
Иларий-то. Нынче же вечером отпоют его и в Прощальную часовню отведут, в
одиночестве с миром прощаться - куколь зашивать, дырки в нем резать. А чуть
свет повезу живого к мертвым… Эх, и что людям на свете не живется! -
Клеопа покачал косматой башкой. - Но старец-то, Израиль-то, каков! Это он,

- Узнают - скудной не
миновать. На неделю, а то и на две. Я на хлебе да воде сидеть не могу, от
воды у меня башка пухнет.
- А я слыхал, будто по нынешним временам никто из братии кроме вас на
остров плавать все равно не насмелится. Не посадят вас в скудную, отче. Да и
как узнают? Тут ведь нет никого.
И бумажку свою прямо в руку подпихивает, искуситель.
Взял Клеопа тинник, посмотрел на него, задумался.
Тут вдруг и вторая бумажка образовалась, словно сама по себе.
Рыжий бесенок ее насильно всунул в нерешительные пальцы лодочника.
- Одним глазочком, а?
Монах развернул обе кредитки, любовно погладил, тряхнул сивыми патлами.
- А у тебя двумя глазочками и не получится, гы-гы! - заржал Клеопа,
очень довольный шуткой. - Где физию-то обустроил, а? С мастеровыми, поди,
помахался? Тихий-тихий, а видно, что шельма. Из-за девок? Ох, ненадолго ты в
послушниках, Пелагий. Выгонят. Скажи, с мастеровыми? Из-за девок?
- Из-за них, - потупив взор, сознался монашек.
- То-то. “Святым старцем стать хочу”, - передразнил Клеопа, пряча
полтинник и бумажки в пояс. - И на остров-то, поди, из озорства восхотел? Не
ври, правду говори!
- Так ведь любопытственно, - шмыгнул носом Пелагий, окончательно входя
в роль.
- А денег-то откуда столько? Из пожертвований натырил?
- Нет, отче, что вы! У меня тятенька из купечества. Жалеет, присылает.
- Из купечества - это хорошо. За проказы в монастырь загнал? Ничего,
раз жалеет, то смилостивится, обратно примет, ты жди. Ну вот что, Пелагий. -
Лодочник оглядел пустынный берег, решился. - Вообще-то был случай в прошлом
годе. Ободрал я себе всю десницу об морду отца Мартирия - зубья он, пес
смердящий, под кулак выставил. Так руку разнесло - грести невмочь.
Сторговался с Иезикилем-подметальщиком, чтоб пособил: я на одном весле, он
на другом… Три дни так плавали. Эх, была не была. Увидят - скажу, снова
рука заболела. Залезай!
А сам уж от исподнего полосу оторвал и на руку наматывает.
Сели на весла, поплыли.
- Только гляди у меня, - строго предупредил Клеопа. - Из лодки на
остров ни ногой. Туда ступать одному мне дозволено. И слушай в оба уха, что
старец изречет - у меня башка стала дырявая, а повторять он не станет. Иной
раз, честно сказать, пока до отца эконома дойду, забываю. Тогда вру что на
ум взбредет.
Пелагий, гребя, все поглядывал через плечо на медленно подплывающий
Окольний остров. Там было пусто, бездвижно: черные камни, блеклая серая
трава, прямые сосны торчали на макушке холма, словно вставшие дыбом волосы.
Лодка ткнулась носом в песок. Брат Клеопа взял корзинку с провизией,
соскочил на берег. Напарнику погрозил пальцем: тихо, мол, сиди.

неблагостного вида: косматобородый, кустобровый, с большим мятым лицом и
сизым пористым носом.
Пелагий вскочил ему навстречу, низко поклонился.
- А не вы ли и есть достопочтенный старец Клеопа?
- Ну я. - Монах хмуро покосился на паренька, зачерпнул широкой ладонью
воды из озера, попил. - Тебе чего?
Он страдальчески выдохнул, обдав послушника кислым запахом перегара,
стал доставать из кустов весла.
- Пришел молить вашего святого благословения, - тоненьким тенорком
молвил Пелагий.
Брат Клеопа сначала удивился, однако по своему нынешнему состоянию души
и тела был более склонен не к изумлению, а к раздражительности, поэтому
замахнулся на мальчишку увесистым кулачиной.
- Шутки шутить? Я те дам благословение, щенок рыжий! Я те щас второй
глаз подобью!
Монашек отбежал на несколько шагов, но не ушел.
- А я вам думал полтинничком поклониться, - сказал он и точно - достал
из рукава серебряную монету, показал.
- Дай-ка.
Лодочник взял полтинник, погрыз желтыми прокопченными зубами, остался
доволен.
- Ну чего тебе, говори. Послушник застенчиво пролепетал:
- Мечтание у меня. Хочу святым старцем стать.
- Старцем? Станешь, - пообещал подобревший от серебра Клеопа. - Лет
через полста всенепременно станешь, куда денешься. Если, конечно, раньше не
помрешь. А что до святости, то ты вон и так уже в подряснике, хоть и совсем
цыпленок еще. Как тебя звать-то?
- Пелагием, святой отец.
Клеопа задумался, видно, припоминая святцы.
- В память святого Пелагия Лаодикийского, коий убедил жену свою
благоверную почитать братскую любовь выше супружеской? Так ему сколько
годов-то было, святому Пелагию, а ты еще и жизни не видал. Чего тебя,
малоумка, в монахи понесло? Поживи, погреши вдосталь, а там и отмаливай, как
мудрые делают. Вон в скиту, - кивнул он в сторону острова, - старец Израиль
- обстоятельный мужчина. Погулял, курочек потоптал, а ныне схиигумен. И на
земле хорошо пожил, и на небе, близ Отца и Сына, местечко себе уготовил. Вон
как надо-то.
Карие глаза монашка так и загорелись.
- Ах, если б мне на святого старца хоть одним глазком взглянуть!
- Сиди, жди. Бывает, что на бережок выходит, только редко - уж силы не
те. Видно, вознесется скоро.
Пелагий наклонился к лодочнику и прошептал:
- Мне бы вблизи, а? Свозили бы меня на остров, отче, а я бы век за вас
Бога молил.
Клеопа слегка отпихнул мальчишку, отвязывая конец.
- Ишь чего захотел! За такое знаешь что?
- Совсем никак невозможно? - тихонечко спросил рыжеволосый и показал из
белого кулачка уголок бумажки.
Брат Клеопа пригляделся - никак рублевик.
- Не полагается, - вздохнул он с сожалением.

Сплошные загадки
Если до сего момента действия расследовательницы были еще более или
менее понятны, то теперь, вздумайся кому-нибудь следить за Лисицыной со
стороны, наблюдатель пришел бы в совершенное недоумение, так как логики в
поведении паломницы не просматривалось решительно никакой.
Впрочем, во избежание двусмысленности, придется вновь привести
именование героини нашего повествования в соответственность ее новому
облику, как это уже было сделано однажды. Иначе не избежать двусмысленных
фраз вроде “Полина Андреевна заглянула в братские кельи”, ибо, как известно,
во внутренние монашеские покои вход женщинам строжайше воспрещен. Итак, мы
последуем не за сестрой Пелагией и не за вдовой Лисицыной, а за неким
послушником, который, повторяем, вел себя в этот день очень странно.
В протяжение двух или двух с половиной часов, начиная с полудня, юного
инока можно было увидеть в самых разных частях города, в пределах собственно
монастыря и даже - увы - в уже поминавшихся братских кельях. Судя по ленивой
походке, слонялся он безо всякого дела, вроде как со скуки: тут постоит,
послушает, там поглазеет. Несколько раз праздношатающегося отрока
останавливали старшие монахи, а один раз даже мирохранители. Строго
спрашивали, кто таков да откуда синяк - не от пьяного ли, не от рукосуйного
ли дела. Юноша отвечал смиренно, тоненьким голоском, что звать его Пелагием,
что прибыл он в Арарат со священного Валаама по малому послушанию, а синяк
на личности оттого, что отец келарь за нерадивость поучил. Это разъяснение
всех удовлетворяло, ибо суровый нрав отца келаря был известен и “поученные”
- кто с синяком, кто с шишкой, кто с оттопыренным красным ухом - на улицах и
в монастыре попадались нередко. Монашек кланялся и шел себе дальше.
Часам к трем пополудни Пелагий забрел за город и оказался подле Постной
косы, напротив Окольнего острова. Место это в последние недели у паломников
и местных жителей прослыло муторным, и оттого берег был совсем безлюден.
Послушник прошелся по косе, добрался до самого ее края, принялся
скакать с камня на камень, удаляясь все дальше в сторону острова. С
непонятной целью тыкал в воду подобранной где-то палкой. У одного из валунов
долго сидел на корточках и шарил в холодной воде руками - будто рыбу ловил.
Ничего не выловил, однако чему-то обрадовался и даже захлопал озябшими
ладошами.
Вернулся к началу косы, где была привязана старая лодка, пристроился
рядышком на камне и заработал вязальными спицами, то и дело поглядывая по
сторонам.
Довольно скоро появился тот, кого отрок, по всей видимости, поджидал.
По тропинке, что вела к берегу от старой часовенки, шел монах довольно

Голову повязала
богомольным платком - потуже, до самых уголков глаз. Высовывавшуюся часть
синяка забелила. Если не приглядываться, ничего, почти незаметно.
Прошмыгнула к выходу, прикрыв щеку платком. Желтый саквояж несла с
собой - оставить в нумере не рискнула. Известно, какова в гостиницах
прислуга - всюду нос сует, в вещах роется. Не приведи Господь, обнаружит
револьвер или протокол. Не столь уж велика ноша, рук не оттянет.
На улице богомолка опустила глаза долу и этак, тихой смиренницей, дошла
до главной площади, где еще вчера приметила лавку иноческого платья.
Купила у монаха-сидельца за три рубля семьдесят пять копеек наряд
послушника: скуфейку, мухояровый подрясник, матерчатый пояс. Чтоб не вызвать
подозрений, сказала, что приобретает в подношение монастырю. Сиделец
нисколько не удивился - облачения братии паломники дарили часто, для того и
лавка.
Стало быть, приходилось затевать новый маскарад, еще неприличней и
кощунственней первого. А что прикажете делать?
Опять же, передвижение в обличье скромного монашка сулило некоторую
дополнительную выгоду, только теперь пришедшую Полине Андреевне в голову.
Эту-то новую идею она и обдумывала, высматривая подходящее место для
переодевания. Шла улицами, где поменьше прохожих, смотрела по сторонам.
То ли от последствий удара, то ли из-за расстройства по поводу
обезображенной внешности госпожа Лисицына пребывала сегодня в каком-то
нервическом беспокойстве. С тех самых пор, как вышла из пансиона, не
оставляло ее странное чувство, трудно выразимое словами. Словно она теперь
не одна, словно присутствует рядом еще кто-то, незримый - то ли доглядывает
за ней, то ли к ней присматривается. И внимание это было явно злого,
недоброжелательного толка. Ругая себя за суеверие и бабью впечатлительность,
Полина Андреевна даже несколько раз оглянулась. Ничего такого не заметила.
Ну, идут по своим делам какие-то монахи, кто-то стоит у тумбы, читая
церковную газету, кто-то наклонился за упавшими спичками. Прохожие как
прохожие.
А после о нехорошем чувстве Лисицына забыла, потому что обнаружила
отличное место для перемены обличья, и, главное, всего в пяти минутах ходьбы
от “Непорочной девы”.
На углу набережной стоял заколоченный павильон с вывеской “Святая вода.
Автоматы”. Фасадом к променаду, тылом к глухому забору.
Полина Андреевна дощатую будку обошла, юркнула в щель, и - вот удача -
дверь оказалась закрытой на самый что ни на есть простейший навесной замок.
Предприимчивая дама немножко поковыряла в нем вязальной спицей (прости,
Господи, и за это прегрешение), да и проскользнула внутрь.
Там вдоль стенок стояли громоздкие металлические ящики с краниками, а

Новые грехи
В полной мере понесенный ущерб пострадавшая смогла оценить лишь утром.
Под стеной коттеджа No 7 она пролежала без чувств неизвестно сколько, в
себя пришла от холода. Пошатываясь и держась за голову, добрела до гостиницы
- сама не помнила как. Не раздеваясь, упала на кровать и сразу провалилась в
тягостное, граничащее с обмороком забытье.
Пробудилась поздно, перед самым полуднем, и села к туалетному столику -
смотреть на себя в зеркало.
А посмотреть было на что. Непонятно, каким образом бесплотный призрак,
да еще с расстояния в сажень, сумел сбить Полину Андреевну с ног, но удар,
пришедшийся по виску и скуле, получился вполне материальный: сбоку от левого
глаза налился огромный густо-багровый кровоподтек, расплывшись вниз и вверх
чуть не на пол-лица.
Даже само воспоминание об ужасном и мистическом происшествии отчасти
поблекло, вытесненное скорбью по поводу собственного безобразия.
Госпожа Лисицына малодушно повернулась к зеркалу неповрежденным
профилем и скосила глаза - получилось вполне пристойно. Но потом снова
обернулась анфас и застонала. Ну а если посмотреть слева, то лицо, вероятно,
и вовсе напоминало какой-то баклажан.
Вот она, краса плотская - прах и тлен; вся цена ей - одна увесистая
затрещина, сказала себе Полина Андреевна, вспомнив о своем лишь на время
отмененном монашеском звании. Мысль была правильная, даже похвальная, но
утешения не принесла.
Главное - как в этаком виде на улицу выйти? Не сидеть же в нумере
неделю, пока синяк не пройдет!
Нужно что-то придумать.
С тяжким вздохом и чувством вины Лисицына достала из чемодана
косметический набор - еще один комплимент от туристической конторы “Кук энд
Канторович”, полученный одновременно с уже поминавшимся рукодельным саком.
Только косметикой, в отличие от полезного мешочка, паломница пользоваться,
разумеется, не собиралась. Думала подарить какой-нибудь мирянке, и вот на
тебе!
Хороша инокиня, нечего сказать, мысленно горевала Полина Андреевна,
запудривая безобразное пятно. И еще завидовала брюнеткам: у них кожа
толстая, смуглая, заживает быстро, а рыжим при их белокожести синяк - просто
катастрофа.
Все равно получилось скверно, даже с косметикой. В развратном
Петербурге или легкомысленной Москве в этаком виде, пожалуй, еще можно бы на
улице показаться, особенно если прикрыться вуалью, но в богомольном Арарате
нечего и думать - пожалуй, побьют камнями, как евангельскую блудницу.
Как же быть? В пудре выходить нельзя, без пудры, с синяком, тоже
нельзя. И время терять опять-таки невозможно.
Думала-думала и придумала.
Оделась в самое простое платье из черного тибета.

подушку.
Ах, как скверно! Полина Андреевна даже вскрикнула от досады. Ну
конечно, увидев в окне черный силуэт с опущенным на лицо капюшоном,
несчастный больной вообразил, что к нему снова явился Василиск. Нужно было
вывести Матвея Бенционовича из этого заблуждения, пусть даже ценой риска.
Уже не таясь, она прижалась к стеклу, убедилась, что физика в спальне
нет, и начала действовать.
Окно, разумеется, было заперто на задвижку, но учительнице гимнастики
хватило и приоткрытой форточки.
Лисицына сбросила сковывавший движения плащ на землю и, явив чудеса
гибкости, в два счета пролезла в узкое отверстие. Оперлась пальцами о
подоконник, сделала замечательный кульбит в воздухе (юбка раздулась не
вполне приличным колоколом, но свидетелей ведь не было) и ловко опустилась
на пол. Шуму произвела самый минимум. Полина Андреевна подождала, не
донесутся ли из коридора шаги - но нет, все обошлось. Должно быть, физик был
слишком увлечен своими диковинными опытами.
Придвинув к постели стул, она осторожно погладила лежащего по впалым
щекам, по желтому лбу, по страдальчески сомкнутым векам. Смочила платок
водой из стоявшего на тумбочке стакана, потерла больному виски, и ресницы
Бердичевского дрогнули.
- Матвей Бенционович, это я, Пелагия, - прошептала женщина,
наклонившись к самому его уху.
Тот открыл глаза, увидел веснушчатое лицо с тревожно расширенными
глазами и улыбнулся:
- Сестра… Какой хороший сон… И владыка здесь?
Бердичевский повернул голову, видимо, надеясь, что сейчас увидит и отца
Митрофания. Не, увидел, расстроился.
- Когда не сплю, плохо, - пожаловался он. - Вот бы совсем не
просыпаться.
- Совсем не просыпаться - это лишнее. - Полина Андреевна все гладила
бедняжку по лицу. - А вот сейчас поспать вам было бы кстати. Вы закройте
глаза, вздохните поглубже. Глядишь, и владыка приснится.
Матвей Бенционович послушно зажмурился, задышал глубоко, старательно -
видно, очень уж хотел, чтоб приснился преосвященный.
Может быть, все еще не так плохо, сказала себе в утешение Полина
Андреевна. Когда называешься - узнает. И владыку помнит.
Поглядывая на дверь, госпожа Лисицына заглянула в тумбочку. Ничего
примечательного: платки, несколько листков чистой бумаги, портмоне. В
портмоне деньги, фотокарточка жены.
Зато под кроватью обнаружился желтый саквояж свиной кожи. У замка
медная табличка с монограммой “Ф.С. Лагранж”. Внутри оказались собранные
Бердичсвским следственные материалы: протокол осмотра тела самоубийцы,
письма Алексея Степановича преосвященному, завернутый в тряпку револьвер
(Полина Андреевна только головой покачала - хорош Коровин, нечего сказать,

Ночью в обители скорби
Теперь двигаться по территории было легче: Полина Андреевна уже лучше
представляла себе географию клиники, да и высокая луна сияла ярко. Мимоходом
подивившись мягкости островного “мелкоклимата”, даже в ноябре щедрого на
такие ясные нехолодные ночи, окрепшая духом воительница сначала отправилась
к дому хозяина клиники.
Но окна белого, украшенного колоннадой особняка были темны - доктор уже
спал. Лисицына немного постояла, прислушиваясь, ничего примечательного не
услышала и пошла дальше.
Теперь ее путь лежал к коттеджу No 3, обиталищу безумного художника.
Есихин не спал: его домик не только светился, но в сияющем
прямоугольнике окна еще и мелькала порывистая тень.
Полина Андреевна обошла третий вокруг, чтобы заглянуть внутрь с
противоположной стороны.
Заглянула.
Конон Петрович, быстро перебегая вдоль стены, дописывал на панно
“Вечер” лунные блики, пятнавшие поверхность земли. Теперь картина приобрела
абсолютную законченность и своим совершенством не уступала - а пожалуй, и
превосходила - волшебство настоящего вечера. Но госпожу Лисицыну занимала
лишь та часть холста, где художник изобразил вытянутый черный силуэт на
паучьих ножках. Полина Андреевна смотрела на него довольно долго, будто
пыталась решить какую-то мудреную головоломку.
Потом Есихин сунул кисть за пояс и полез на стремянку, установленную
посреди комнаты. Наблюдательница прижалась к стеклу щекой и носом, чтобы
подглядеть - чем это художник будет заниматься наверху.
Оказалось, что, покончив с “Вечером”, Конон Петрович сразу взялся
дописывать “Ночь”, не дал себе ни малейшей передышки.
Лисицына покачала головой, дальше подглядывать не стала.
Следующим пунктом намеченного маршрута был расположенный по соседству
коттедж No 7, где проживал физик Лямпе со своим постояльцем.
Здесь тоже не спали. В окнах всего первого этажа горел свет. Полина
Андреевна вспомнила: спальня от входа слева, лаборатория справа. Матвей
Бенционович, должно быть, в спальне.
Она взялась руками за подоконник, ногой оперлась на приступку и
заглянула внутрь.
Увидела две кровати. Одна была застеленной, пустой. У другой горела
лампа, на высоко взбитых подушках полусидел-полулежал человек, нервно
поводивший головой то влево, то вправо. Бердичевский!
Лазутчица вытянула шею, чтобы посмотреть, в комнате ли Лямпе, и
застежка капюшона щелкнула по стеклу - едва слышно, однако Матвей
Бенционович встрепенулся, повернулся к окну. Лицо его исказилось от ужаса.
Товарищ прокурора сделал судорожное движение нижней челюстью, будто хотел
крикнуть, но тут его глаза закатились, и он без чувств уронил голову на

Раза два дерзкий юнец даже пробовал зло
подшутить над инокиней, однако получил неожиданно твердый отпор и с тех пор
делал вид, что не обращает на нее внимания. Но сейчас было не до былой
ревности, не до старых глупых счетов. Сердце Полины Андреевны разрывалось от
жалости.
- Вот, смотри, что я тебе принесла, - ласково, как маленькому, сказала
она и стала вынимать из висевшего на шее рукодельного мешка тарталетки,
канапешки и пирожки-миньончики, ловко похищенные с тарелки во время ужина.
Получалось, что не такой уж исполинский аппетит был у гостьи доктора
Коровина.
Обнаженный фавн жадно потянул носом воздух и спрыгнул вниз. Не устоял
на ногах, покачнулся, упал.
Совсем слабенький, охнула Полина Андреевна, обхватывая мальчика за
плечи.
- На, на, поешь.
Упрашивать Алексея Степановича не пришлось. Он жадно схватил сразу два
миньончика, запихнул в рот. Еще не прожевав, потянулся еще.
Еще неделя, много две, и умрет, вспомнила Лисицына слова врача и
закусила губу, чтоб не заплакать.
Ну и что с того, что она, проявив чудеса изобретательности, пробралась
сюда? Чем она может помочь? Да и Ленточкин, как видно, в расследовании ей
тоже не помощник.
- Потерпите, мой бедный мальчик, - приговаривала она, гладя его по
спутанным волосам. - Если тут козни Дьявола, то Бог все равно сильнее. Если
же это происки злых людей, то я их распутаю. Я непременно спасу вас. Обещаю!
Смысл слов безумцу вряд ли был понятен, но мягкий, нежный тон нашел
отклик в его заплутавшей душе. Алеша вдруг прижался головой к груди
утешительницы и тихонько спросил:
- Еще придешь? Ты приходи. А то скоро он меня заберет. Придешь?
Полина Андреевна молча кивнула. Говорить не могла - душили из последних
сил сдерживаемые слезы.
Лишь когда вышла из оранжереи и удалилась от стеклянных стен подальше в
рощу, наконец, дала себе волю. Села прямо на землю и отплакала разом за
всех: и за погубленного Ленточкина, и за погасшего, пришибленного Матвея
Бенционовича, и за самоубийцу Лагранжа, и за надорванное сердце
преосвященного Митрофания. Плакала долго - может, полчаса, а может, и час,
но все не могла успокоиться.
Уж луна добралась до самой середины небосвода, где-то лесу заухал
филин, в окнах больничных коттеджей один за другим погасли огни, а ряженая
монахиня все лила слезы.
Неведомый, но грозный противник бил без промаха, и каждый удар влек за
собой ужасную, невозвратимую потерю. Доблестное войско заволжского архиерея,
защитника Добра и гонителя Зла, было перебито, и сам полководец лежал
поверженный на ложе тяжкой, быть может, смертельной болезни. Из всей
Митрофаниевой рати уцелела она одна, слабая и беззащитная женщина.

дохнуло в лицо диковинными ароматами, сыростью, теплом. Она сделала
несколько шагов по дорожке, зацепилась ногой не то за шланг, не то за лиану,
задела рукой какие-то колючки.
Вскрикнула от боли, прислушалась.
Тихо.
Приподнявшись на цыпочки, позвала:
- Алексей Степаныч! Ничего, ни единого шороха. Попробовала громче:
- Алексей Степаныч! Алеша! Это я, Пелагия! Что это зашуршало
неподалеку? Чьи-то шаги?
Она быстро двинулась навстречу звуку, раздвигая ветки и стебли.
- Отзовитесь! Если вы будете прятаться, мне нипочем вас не найти!
Глаза понемногу привыкли к темноте, которая оказалась не такой уж
непроницаемой. Бледный свет беспрепятственно проникал сквозь стеклянную
крышу, отражаясь от широких глянцевых листьев, посверкивал на каплях росы,
сгущал причудливые тени.
- А-а! - захлебнулась криком Полина Андреевна, схватившись за сердце.
Прямо у нее перед носом, слегка покачиваясь, свисала человеческая нога
- совсем голая, тощая, сметанно-белая в тусклом сиянии луны.
Здесь же, в нескольких дюймах, но уже не на свету, а в тени, болталась
и вторая нога.
- Господи, Господи… - закрестилась госпожа Лисицына, но поднять
голову побоялась - знала уже, что там увидит: висельника с выпученными
глазами, вывалившимся языком, растянутой шеей.
Собравшись с духом, осторожно дотронулась до ноги - успела ли остыть?
Нога вдруг отдернулась, сверху донеслось хихиканье, и Полина Андреевна
с воплем, еще более пронзительным, чем предыдущий, отскочила назад.
На толстой, разлапистой ветке неведомого дерева… нет, не висел, а
сидел Алеша Ленточкин, безмятежно побалтывая ногами. Его лицо было залито
ярким лунным светом, но Полина Андреевна едва узнала былого Керубино - так
он исхудал. Спутанные волосы свисали клоками, щеки утратили детскую
припухлость, ключицы и ребра торчали, словно спицы под натянутым зонтиком.
Госпожа Лисицына поспешно отвела взгляд, непроизвольно опустившийся
ниже дозволенного, но тут же сама себя устыдила: перед ней был не мужчина, а
несчастный заморыш. Уже не задорный щенок, некогда тявкавший на
снисходительного отца Митрофания, а, пожалуй, брошенный волчонок -
некормленый, больной, шелудивый.
- Щекотно, - сказал Алексей Степанович и снова хихикнул.
- Слезай, Алешенька, спускайся, - попросила она, хотя прежде называла
Ленточкина только по имени-отчеству и на “вы”. Но странно было бы соблюдать
церемонии со скорбным рассудком мальчишкой, да еще голым.
- Ну же, ну. - Полина Андреевна протянула ему обе руки. - Это я, сестра
Пелагия. Узнал?
В прежние времена Алексей Степанович и духовная дочь преосвященного
сильно недолюбливали друг друга.

Одна из рати
Оказавшись за порогом коровинского дома, Полина Андреевна ускорила шаг.
За кустами накинула на голову капюшон, запахнула свой черный плащ поплотнее
и сделалась почти совершенно невидимой в темноте. При всем желании Коровину
теперь было бы непросто отыскать в осенней ночи свою обидчивую гостью.
Если уж сказать всю правду, Полина Андреевна на доктора нисколько не
обиделась, да и вообще нужно было еще посмотреть, кто кого использовал во
время несчастливо завершившегося ужина. Несомненно, у доктора имелись
какие-то собственные резоны позлить черноокую красавицу, но и госпожа
Лисицына разыграла роль столичной снобки неспроста. Все устроилось именно
так, как она замыслила: Полина Андреевна осталась посреди клиники в
совершенном одиночестве и с полной свободой маневра. Для того и тальма была
сменена на длинный плащ, в котором так удобно передвигаться во мраке,
оставаясь почти невидимой.
Итак, цель репризы, приведшей к скандалу и ссоре, была достигнута.
Теперь предстояло выполнить задачу менее сложную - отыскать в роще
оранжерею, где меж тропических растений обретается несчастный Алеша
Ленточкин. С ним нужно было увидеться втайне от всех и в первую голову от
владельца лечебницы.
Госпожа Лисицына остановилась посреди аллеи и попробовала определить
ориентиры.
Давеча, проходя с Донатом Саввичем к дому сумасшедшего художника, она
видела справа над живой изгородью стеклянный купол - верно, это и была
оранжерея.
Но где то место? В ста шагах? Или в двухстах?
Полина Андреевна двинулась вперед, вглядываясь во тьму.
Вдруг из-за поворота кто-то вышел ей навстречу быстрой дерганой
походкой - лазутчица едва успела замереть, прижавшись к кустам.
Некто долговязый, сутулый шел, размахивая длинными руками. Вдруг
остановился в двух шагах от затаившейся женщины и забормотал:
- Так. Снова и четче. Бесконечность Вселенной означает бесконечную
повторяемость вариантов сцепления молекул, а это значит, что сцепление
молекул, именуемое мною, повторено еще бессчетное количество раз, из чего
вытекает, что я во Вселенной не один, а меня бесчисленное множество, и кто
именно из этого множества сейчас находится здесь, определить абсолютно
невозможно…
Еще один из коллекции “интересных людей” доктора Коровина, догадалась
Лисицына. Пациент удовлетворенно кивнул сам себе и прошествовал мимо.
Не заметил. Уф!
Переведя дыхание, Полина Андреевна двинулась дальше.
Что это блеснуло под луной справа? Кажется, стеклянная кровля.
Оранжерея?
Именно что оранжерея, да преогромная - настоящий стеклянный дворец.
Тихонько скрипнула прозрачная, почти невидимая дверь, и Лисицыной

фамилии! - вскричала госпожа Борейко голосом, который мужчиной, вероятно,
был бы охарактеризован как звенящий, госпоже Лисицыной же он показался
неприятно пронзительным.
- Что чудовищного в фамилии “Борейко”? - спросила Полина Андреевна,
улыбнувшись еще приветливей, и повторила, как бы пробуя на вкус. - Борейко,
Борейко… Самая обыкновенная фамилия.
- В том-то и дело, - с серьезным видом пояснил доктор. - Мы терпеть не
можем всего обыкновенного, это вульгарно. Вот “Лидия Евгеньевна” - это
звучит мелодично, благородно. Скажите, - обратился он к брюнетке, сохраняя
все ту же почтительную мину, - отчего вы всегда в черном? Это траур по вашей
жизни?
Полина Андреевна засмеялась, оценив начитанность Коровина, однако Лидия
Евгеньевна цитату из новомодной пьесы, кажется, не распознала.
- Я скорблю о том, что в мире больше нет истинной любви, - мрачно
сказала она, садясь за стол.
Трапеза и в самом деле была восхитительна, доктор не обманул.
Проголодавшаяся за день Полина Андреевна отдала должное и тарталеткам с
тертыми артишоками, и пирожкам-миньон с телячьим сердцем, и крошечным
канапе-руайяль - ее тарелка волшебным образом опустела, была вновь наполнена
закусками и вскоре опять стояла уже пустая.
Однако кое в чем Коровин все же ошибся: женщины друг другу явно не
понравились.
Особенно это было заметно по манерам Лидии Евгеньевны. Она едва
пригубила игристое вино, к кушаньям вообще не притронулась и смотрела на
свою визави с нескрываемой неприязнью. В своей обычной, монашеской ипостаси
Полина Андреевна несомненно нашла бы способ умягчить сердце ненавистницы
истинно христианским смирением, но роль светской дамы вполне оправдывала
иной стиль поведения.
Оказалось, что госпожа Лисицына превосходно владеет британским
искусством лукинг-дауна, то есть взирания сверху вниз - разумеется, в
переносном смысле, ибо ростом мадемуазель Борейко была выше. Это не мешало
Полине Андреевне поглядывать на нее поверх надменно воздетого веснушчатого
носа и время от времени делать бровями едва заметные удивленные движения,
которые, будучи произведены столичной жительницей, одетой по последней моде,
так больно ранят сердце любой провинциалки.
- Милые пуфики, - говорила, к примеру, Лисицына, указывая подбородком
на плечи Лидии Евгеньевны. - Я сама их прежде обожала. Безумно жаль, что в
Москве перешли на облегающее.
Или вдруг вовсе переставала обращать внимание на бледную от ярости
брюнетку, затеяв с хозяином продолжительный разговор о литературе, которого
госпожа Борейко поддержать не желала или не умела.
Доктора, кажется, очень забавляло разворачивавшееся на его глазах

Скандал
На обратном пути госпожа Лисицына выглядела печальной и задумчивой,
доктор же, напротив, кажется, пребывал в отменном расположении духа. Он то и
дело поглядывал на свою спутницу, загадочно улыбаясь, а один раз даже потер
руки, словно в предвкушении чего-то интересного или приятного.
Наконец Донат Саввич нарушил молчание:
- Ну-с, Полина Андреевна, я исполнил вашу просьбу, показал вам Лямпе.
Теперь ваш черед. Помните уговор? Долг платежом красен.
- Как же мне с вами расплатиться? - обернулась к нему Лисицына,
отметив, что глаза психиатра хитро поблескивают.
- Самым необременительным образом. Оставайтесь у меня отужинать. Нет,
право, - поспешно добавил Коровин, увидев тень, пробежавшую по лицу дамы. -
Это будет совершенно невинный вечер, кроме вас приглашена еще одна особа. А
повар у меня отличный, мэтр Арман, выписан из Марселя. Монастырской кухни не
признает, на сегодня сулил подать филейчики новорожденного ягненка с соусом
делисье, фаршированных раковыми шейками судачков, пирожки-мин-он и много
всякого другого. После я отвезу вас в город.
Неожиданное приглашение было Полине Андреевне кстати, но согласилась
она не сразу.
- Что за особа?
- Прекрасная собой барышня, весьма колоритная, - с непонятной улыбкой
ответил доктор. - Уверен, что вы с ней друг другу понравитесь.
Госпожа Лисицына подняла лицо к небу, посмотрела на выползавшую из-за
деревьев луну, что-то прикинула.
- Что ж, фаршированные судачки - это звучит заманчиво.
Не успели сесть за стол, сервированный на три персоны, как прибыла
“колоритная барышня”.
За окном послышался легкий перестук копыт, звон сбруи, и минуту спустя
в столовую стремительно вошла красивая девушка (а может быть, молодая
женщина) в черном шелковом платье. Откинула с лица невесомую вуаль, звонко
воскликнула:
- Андре! - и осеклась, увидев, что в комнате еще есть некто третий.
Лисицына узнала в порывистой барышне ту самую особу, что встречала на
пристани капитана Иону, да и красавица вне всякого сомнения тоже ее
вспомнила. Тонкие черты, как и тогда, на причале, исказились гримасой,
только еще более неприязненной: затрепетали ноздри, тонкие брови сошлись к
переносице, слишком (по мнению Полины Андреевны даже непропорционально)
большие глаза заискрились злыми огоньками.
- Ну вот все и в сборе! - весело объявил Донат Саввич, поднимаясь. -
Позвольте представить вас друг другу. Лидия Евгеньевна Борейко,
прекраснейшая из дев ханаанских. А это Полина Андреевна Лисицына, московская
паломница.
Рыжеволосая дама кивнула черноволосой с самой приятной улыбкой,
оставшейся без ответа.
- Андре, я тысячу раз просила не напоминать мне о моей чудовищной

объяснение, но теперь стало ясно, что опасения на сей счет напрасны.
Бердичевский медленно перевел взгляд на молодую даму, прищурился и вежливо
сказал:
- Со мной стряслась очень неприятная вещь. Я сошел с ума. Извините, но
с этим ничего нельзя поделать. Мне, право, ужасно стыдно. Извините, ради
Бога…
Коровин подошел к больному, взял безвольную руку за запястье, пощупал
пульс.
- Это я, доктор Коровин. Вы не могли меня забыть, мы виделись только
нынче утром.
- Теперь я вспомнил, - медленно, как болванчик, покивал Бердичевский. -
Вы начальник этого заведения. Извините, что сразу вас не узнал. Я не хотел
вас обидеть. Я никого не хотел обидеть. Никогда. Простите меня, если можете.
- Прощаю, - быстро перебил его Донат Саввич и, полуобернувшись, пояснил
спутнице. - Если его не останавливать, он будет извиняться часами. Какие-то
неиссякаемые бездны вселенской виноватости, - Наклонился к пациенту,
приподнял ему пальцами веко. - М-да. Опять скверно спали. Что, снова
ВАСИЛИСК?
Матвей Бенционович, не шевелясь и даже не попытавшись закрыть
оттопыренное веко, заплакал - тихо, жалостно, безутешно.
- Да. Он заглядывал ко мне в окно, стучал и грозил. Он приходит красть
мой разум. У меня и так почти ничего не осталось, а он все ходит, ходит…
- Сначала я разместил его вон на том диване, - показал Коровин в темный
угол. - Но ночью в окно господину Бердичевскому повадился стучать Черный
Монах. Тогда я велел стелить наверху, в обсерватории. Две ночи прошли
спокойно, а теперь, видите, у Василиска выросли крылья, уже и второй этаж
ему нипочем.
- Да, - всхлипнул товарищ прокурора. - Ему все равно. Я закричал
формулу, и он отодвинулся, растаял.
- Все ту же? “Верую, Господи”?
- Да.
- Ну вот, видите, вам нечего бояться. Это Василиск боится вашей
магической формулы.
Бердичевский дрожащим голосом прошептал:
- Ночью он придет снова. Украдет последнее. И тогда я забуду, кто я. Я
превращусь в животное. Это доставит вам массу неудобств, ведь вы не
ветеринар, вы не лечите животных. Я заранее прошу меня извинить…
- М-да, - вздохнул Донат Саввич, обескураженно потирая подбородок. -
Можно, конечно, дать на ночь морфеогенум, но неизвестно, что ему привидится
во сне. Возможно, что-нибудь и похуже… Что же делать?
Сердце Полины Андреевны разрывалось от сочувствия к больному, но как
ему помочь, она не знала.
- Морфеогенум - чушь, - пробурчал Лямпе. - Ко мне. И очень просто.
Вдвоем. Мне все равно, ему нестрашно.
- Постелить ему у вас в спальне? Вы это хотите сказать? - встрепенулся
Коровин. - Что ж, если он не возражает, возможно, это выход.

очки. Ну как обнаружите оранжевое излучение?
Физик забубнил нечто невразумительное, но явно сердитое:
- У них никакого. Только из утробы. Репродукционные автоматы. Мозгов
нет. Малиновые, малиновые, малиновые. Все мозги достались одной, Маше.
- Маше? Какой Маше? - спросила напряженно вслушивавшаяся Полина
Андреевна.
Лямпе отмахнулся от нее и принялся наскакивать на Коровина:
- Оранжевые потом. Не до них. Эманация смерти, я говорил. И Маша с
Тото! Только хуже! В тысячу раз! Ах, ну почему, почему!
- Да-да, - ласково, как ребенку, покивал ему Донат Саввич. - Ваша новая
эманация. Чем, интересно, вам прежняя была нехороша? По крайней мере, вы так
не возбуждались. Вы мне уже рассказывали про эманацию смерти, я помню.
Надеюсь, вы тоже помните - чем тогда закончилось.
Человечек сразу умолк и шарахнулся от доктора в сторону. Сам себе зажал
ладонью рот.
- Ну вот, так-то лучше, - сказал Коровин. - Как идут опыты над вашим
верным Санчо Пансой? Где он, кстати? Наверху?
Поняв, что речь идет о Бердичевском, Полина Андреевна затаила дыхание.
- Я здесь, - раздался из полумрака хорошо знакомый ей голос Матвея
Бенционовича, только какой-то странно вялый.
То, что Лисицына приняла за ворох старого тряпья, сваленного в кресло,
шевельнулось и произнесло далее:
- Здравствуйте, сударь. Здравствуйте, сударыня. Можете ли вы простить
меня за то, что я не поздоровался раньше? Я не думал, что мое скромное
присутствие может иметь для кого-то значение. Вы, сударь, сказали “Санчо
Панса”. Это из романа испанского писателя Мигуэля Сервантеса. Вы имели в
виду меня. Ради Бога простите, что я не встаю. Совершенно нет сил. Я знаю,
как это неучтиво, особенно перед дамой. Извините, извините. Мне нет
прощения…
Матвей Бенционович еще довольно долго извинялся все тем же жалким,
потерянным тоном, какого Полина Андреевна никогда прежде у него не слышала.
Она порывисто повернула колпак лампы, чтобы сидящий попал в освещенный круг,
и охнула.
О, как страшно изменился остроглазый, энергичный товарищ губернского
прокурора! Казалось, в его теле не осталось ни единой кости - он был
сгорблен, плечи обвисли, руки безвольно лежали на коленях. Часто моргающие
глаза смотрели безо всякого выражения, а губы все шевелились, шевелились,
лепеча бесчисленные, постепенно затухающие извинения.
- Господи, что с вами стряслось! - в ужасе вскричала Лисицына, забыв
обо всех своих хитроумных планах.
Идя и седьмой коттедж, Полина Андреевна была готова к тому, что Матвей
Бенционович, которому и раньше доводилось видеть ее в обличье “московской
дворянки”, узнает старую знакомую, и придумала на этот случай правдоподобное

- Это совершенно исключительный человек! - решительно объявила
посетительница. - Я во что бы то ни стало должна его увидеть. Пусть изучит
меня на предмет оранжевой эманации!
Доктор достал из кармашка часы.
- Ну, изучать вас, положим, Лямпе не станет. Во-первых, не слишком
жалует женщин, а во-вторых, у него строгое расписание. Сейчас, если не
ошибаюсь, время опытов. Хотите посмотреть? Тем более это совсем рядом. Вон
он, седьмой коттедж.
- Очень хочу!
- Хорошо, выполню вашу просьбу. А вы потом выполните мою, уговор?
Глаза Коровина хитро блеснули.
- Какую?
- После скажу, - засмеялся Донат Саввич. - Не пугайтесь, ничего
страшного от вас я не потребую.
Они уже подходили к славному двухэтажному домику альпийского стиля -
бревенчатому, с широкой лестницей и резной трубой на покатой крыше.
На двери не было ни молотка, ни звонка, ни колокольчика. Страннее же
всего Полине Андреевне показалось отсутствие ручки - непонятно было, как
такую дверь открывают.
Доктор пояснил:
- Сергей Николаевич живет по принципу “Чужих мне не надо, а своим
всегда рад”. То есть незнакомый человек сюда нипочем не достучится, зато
свои, кто знает секрет, могут входить запросто, без предупреждения.
Он нажал сбоку неприметную кнопку, и дверь пружинисто отъехала в
сторону.
- Какая прелесть! - восхитилась госпожа Лисицына, входя в переднюю.
- Налево вход в спальню, направо в лабораторию. Лестница ведет на
второй этаж, там обсерватория, где временно поселилась жертва мистики,
господин Бердичевский. Нам, стало быть, направо.
Освещение в лаборатории было необычное: у стены, где находился стол,
сплошь уставленный сложными приборами непонятного назначения, горел ярчайший
электрический свет, однако длинный металлический колпак не давал ему
рассеяться, так что все прочие участки довольно обширного помещения тонули в
густой тени.
Беспорядок в комнате царил такой, словно он не образовался сам собой, а
был устроен нарочно. На полу валялись книги, склянки, клочки бумаги,
несколько квадратов старательно вынутого дерна, какие-то камни. Сам физик,
маленький человечек с всклокоченными волосами, сидел у лампы на стуле,
единственное кресло было занято большим ворохом тряпья, так что вошедшим
пристроиться было решительно негде.
- Да-да, - сказал Лямпе вместо приветствия, оглянувшись. - Зачем?
Посмотрел на незнакомую даму, поморщился. Повторил:
- Зачем?
Коровин подвел спутницу ближе.
- Вот, госпожа Лисицына выразила желание с вами познакомиться. Хотела
бы знать спектр своей эманации. Взгляните на нее через ваши замечательные

Один
оставаться он боится, я поселил его в седьмой коттедж, где живет еще один
любопытнейший пациент, по роду занятий ученый-физик. Зовут его Сергей
Николаевич Лямпе. Человек он добрый, прямо ангел, и потому против
сожительства не возражает. Они отлично поладили друг с другом. Лямпе ставит
над Бердичевским какие-то мудреные эксперименты, впрочем, совершенно
безвредные, и оба довольны. Полина Андреевна сделала вид, что ее прихотливое
внимание переключилось с Бердичевского на сумасшедшего физика:
- Любопытнейший пациент? Ой, расскажите!
Они вышли на лужайку и остановились. Свет дня почти померк, в коттеджах
и лечебных постройках кое-где уже горели огни.
- Сергей Николаевич Лямпе, скорее всего, тоже гений, как Есихин. Но
беда в том, что Есихину не нужно доказывать свою гениальность на словах -
написал картину, и все понятно. Лямпе же ученый, причем занимающийся
странными, граничащими с шарлатанством исследованиями. Тут без убедительных
и, желательно, даже красноречивых, объяснений обойтись никак нельзя. Но беда
в том, что Сергей Николаевич страдает тяжелейшим расстройством
дискурсивности.
- Чем-чем? - не поняла Лисицына.
- Нарушением связной речи. Попросту говоря, слова у него не поспевают
за мыслями. Что он говорит, понять почти невозможно. Даже я в девяти случаях
из десяти не догадываюсь, что именно он хочет сказать. Ну, а другие люди и
вовсе почитают его идиотом. Но Лямпе очень даже не идиот. Он закончил
гимназию с золотой медалью, в университетском выпуске был первым. Только
учился не как все, а особенным образом: все экзамены сдавал письменно, для
него сделали исключение.
- А в чем его гениальность? - осторожно вела свою линию Полина
Андреевна. - Что за опыты он ставит над этим, как его, Богуславским?
- Бердичевским, - поправил доктор. - Если Есихин гений зла, то Лямпе
вне всякого сомнения гений добра. У него теория, что все вокруг пронизано
некими невидимыми глазу лучами и каждый человек тоже источает эманацию
разных цветов и оттенков. Сергей Николаевич потратил много лет на
изобретение прибора, который был бы способен различать и анализировать эту
ауру.
- И что это за аура? - спросила Лисицына, пока не решаясь вновь
повернуть разговор на Бердичевского.
- Более всего Сергея Николаевича занимает эманация нравственности. -
Коровин улыбнулся, но не насмешливо, скорее благодушно. - Какие-то
драгоценные оранжевые лучи, по которым можно распознать душевное
благородство и добросердечие. Лямпе уверяет, что если научиться видеть такую
эманацию, то злым людям на свете не будет никакого ходу и у них не останется
иного пути, кроме как развивать в себе излучение оранжевого спектра.

Бедняжка Бердичевский
- Этот человек стал жертвой шокогенной галлюцинации, спровоцированной
предшествующими событиями и общей болезненной восприимчивостью натуры. В
первый период пациент много и исступленно говорил, поэтому природа видения
мне более или менее известна. Бердичевского (так зовут этого человека)
зачем-то понесло среди ночи в один заброшенный дом, где недавно случилось
несчастье. На людей с обостренной впечатлительностью подобные места
действуют особенным образом. Не буду пересказывать вам фантастические
подробности репутации того дома, они не столь существенны. Но содержание
галлюцинации весьма характерно: Бердичевскому явился Василиск, после чего
галлюцинант увидел себя заживо заколоченным в гроб. Классический случай
наложения предпубертатного мистического психоза, широко распространенного
даже у очень образованных людей, на депрессию танатофобного свойства.
Толчком к бредовому видению, вероятно, послужили какие-то действительные
происшествия. Там, в избушке, и в самом деле на столе был гроб, сколоченный
прежним обитателем для себя, но оставшийся неиспользованным. Сочетание
темноты, скрипов, движения теней с этим шокирующим предметом - вот что
повергло Бердичевского в состояние раптуса.
Эту мудреную, изобилующую диковинными терминами лекцию госпожа Лисицына
прослушала с чрезвычайным вниманием. Художник же продолжал трудиться над
своим полотном и ни малейшего интереса к рассказу не проявлял - да вряд ли
вообще его слышал.
- Что ж, увидел в темной комнате пустой гроб и сразу тронулся
рассудком? - недоверчиво спросила Полина Андреевна.
- Трудно сказать, что там на самом деле произошло. Вне всякого
сомнения, у Бердичевского приключилось нечто вроде эпилептического припадка.
Должно быть, он катался по полу, бился об углы и предметы утвари, корчился в
судорогах. Руки у него были ободраны, сорваны ногти, пальцы сплошь в
занозах, на затылке шишка, растянуты связки на левом голеностопе, да и
обмочился, что тоже характерно для эпилептоидного взрыва.
Не в силах справиться с волнением, слушательница попросила:
- Идемте на воздух. Эти стены отчего-то на меня давят…
- Так этот несчастный совершенно безумен? - тихо спросила она, выйдя из
коттеджа.
- Кто, художник?
- Нет… Бердичевский. Донат Саввич развел руками:
- Видите ли, при энтропозе человек день ото дня все больше уходит в
себя, постепенно перестает откликаться на происходящее вокруг. Другое
название болезни - петроз, поскольку больной мало-помалу словно превращается
в камень. У Бердичевского вследствие потрясения произошел полнейший распад
личности. А хуже всего то, что у него продолжаются ночные галлюцинации.

клинике, - пошутил Коровин. - Ну, не я, так мои наследники.
Лисицына осторожно подошла к гению, работавшему у “вечерней” стены,
сбоку, чтобы получше его разглядеть.
Увидела худой, беспрестанно гримасничающий профиль, свисающие на лоб
полуседые, грязные волосы, засаленную блузу, повисшую с вялой губы нитку
слюны.
Сама картина при ближайшем рассмотрении произвела на зрительницу такое
же неприятное, хоть и безусловно сильное впечатление. Вне всякого сомнения
она была гениальна: зажженные окна двух нарисованных коттеджей, луна над их
крышами, темные силуэты сосен дышали тайной, жутью, умиранием - это был не
просто вечер, а некий всеобъемлющий Вечер, предвестье вечного мрака и
безмолвия.
- Почему это в искусстве неприятное и безобразное потрясает больше, чем
красивое и радующее взгляд? - содрогнулась Полина Андреевна. - В природе
такого никогда не случается, там тоже есть отвратительное, но оно создано
лишь служить фоном Прекрасному.
Вы говорите про создание Творца Небесного, а искусство - произведение
творцов земных, - ответил доктор, следя за движениями кисти. - Вот вам
лишнее подтверждение того, что люди искусства ведут родословие от мятежного
ангела Сатаны. Конон Петрович! - вдруг повысил он голос, стукнув живописца
по плечу. - Что это вы изобразили?
Лисицына увидела, что чуть в стороне от одного из коттеджей, вровень с
крышей, нарисовано нечто странное: неестественно вытянутая фигура в
островерхом черном балахоне, на длинных и тонких, будто паучьих ножках.
Молодая дама непроизвольно выглянула в окно, но ничего похожего там не
увидела.
- Это монах, - сказала Полина Андреевна самым что ни на есть наивным
голосом. - Только какой-то странный.
- И не просто монах, а Черный Монах, главная ханаанская
достопримечательность, - кивнул Донат Саввич. - Вы, верно, о нем уже
слышали. Я одного не пойму… - Он еще раз стукнул художника по плечу, уже
сильнее. - Конон Петрович!
Тот и не подумал оборачиваться, а госпожа Лисицына внутренне вся
подобралась. Удачное стечение обстоятельств, кажется, могло облегчить ей
поставленную задачу. Тепло, очень тепло!
- Черный Монах? - переспросила она. - Это призрак Василиска, который
якобы бродит по воде и всех пугает?
Коровин нахмурился, начиная сердиться на упрямого живописца.
- Не только пугает. Он еще повадился поставлять мне новых пациентов.
Еще теплее!
- Конон Петрович, я обращаюсь к вам. И если задал вопрос, то без ответа
не уйду, - строго сказал доктор. - Вы изобразили здесь Василиска? Кто вам
про него рассказал? Ведь вы ни с кем кроме меня не разговариваете. Откуда вы
про него знаете?

Тепло, теплее, горячо!
Перед тем как отправиться с визитом к доктору Коровину, Лисицына зашла
в гостиницу, где сменила легкую тальму на длинный черный плащ с капюшоном -
очевидно, в предвидении вечернего похолодания. Однако солнце, хоть и
неяркое, за день успело неплохо прогреть воздух, и для прогулки по
территории клиники надевать плащ не понадобилось. Полина Андреевна
ограничилась тем, что накинула на плечи шарф, Коровин же и вовсе остался как
был, в жилете и сюртуке.
Коттедж номер три находился на самом краю поросшей соснами горки,
которую Коровин взял в аренду у монастыря. Домик с гладко оштукатуренными
белыми стенами показался Полине Андреевне ничем не примечательным, особенно
по сравнению с прочими коттеджами, многие из которых поражали своей
причудливостью.
- Тут все волшебство внутри, - пояснил Донат Саввич. - Есихина внешний
вид его жилища не занимает. Да и потом я ведь говорил, он и не выходит
никогда.
Вошли без стука. Позднее стало ясно почему: художник все равно бы не
услышал, а услышал бы, так не ответил.
Полина увидела, что коттедж представляет собой одно помещение с пятью
большими окнами - по одному в каждой стене и еще одно па потолке. Никакой
мебели и этой студии не наблюдалось. Вероятно, ел и спал Есихин прямо на
полу.
Впрочем, убранство гостья разглядеть толком не успела - до того
поразили ее стены и потолок этого диковинного жилища.
Все внутренние поверхности за исключением пола и окон были обтянуты
холстом, почти сплошь расписанным масляными красками. Потолок представлял
собой картину ночного неба, такую точную и убедительную, что если б не
квадрат стекла, в котором виднелись чуть подкрашенные закатом облака, легко
было впасть в заблуждение и вообразить, что крыша вовсе отсутствует. Одна из
стен, северная, изображала сосновую рощу; другая, восточная, - пологий спуск
к речке и фермам; западная - лужайку и два соседних коттеджа; южная - кусты.
Нетрудно было заметить, что художник с поразительной достоверностью
воспроизвел пейзажи за окном. Только у Есихина они получились куда более
сочными и емкими, различимые за стеклами подлинники выглядели бледными
копиями нарисованных ландшафтов.
- У него сейчас период увлечения пейзажами, - вполголоса пояснил Донат
Саввич, показывая на художника, который стоял у восточной стены, спиной к
вошедшим, и сосредоточенно водил маленькой кисточкой, ни разу даже не
оглянувшись. - Сейчас он пишет цикл “Времена суток”. Видите: тут рассвет,
тут утро, тут день, тут вечер, а на потолке ночь. Главное - вовремя менять
холсты, а то он начинает писать новую картину прямо поверх старой. У меня за
эти годы собралась изрядная коллекция - когда-нибудь окуплю все расходы по