VIII
VIII
Знаете, Афанасий Иванович, это, как говорят, у японцев в атом роде
бывает… Обиженный там будто бы идет к обидчику и говорит ему: “Ты меня
обидел, за это я пришел распороть в твоих глазах свой живот”, и с этими
словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует,
должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отомстил.
Странные на свете бывают характеры, Афанасий Иванович!
Ф.М. Достоевский. Идиот
“Маркиза де Сад” и “Мой друг Гитлер” — последние чисто эстетические
забавы Мисимы, не предназначавшиеся для чтения мальчиков из “Общества щита”.
В самом конце своей жизни Мисима уже не будет выбиваться из роли
средневекового рыцаря и патриота. Она готовится и режиссируется долго и
сладострастно. Методично, в соответствии с заранее составленным графиком,
Мисима дописывает последнюю часть тетралогии “Море изобилия” (1966–1970),
которая должна была стать главным трудом его жизни. Это противоречивое,
поразительное произведение, пока еще недостаточно изученное и японским
литературоведением, требует отдельного, обстоятельного разговора. О том,
какое значение этой работе придавал сам Мисима, говорит следующий факт:
писатель поставил точку в своей жизни в тот же день, когда была поставлена
последняя точка в тетралогии.
Все было готово к эффектному спектаклю, призванному стать для Мисимы
моментом наивысшего блаженства. С присущей ему аккуратностью он привел в
порядок свои дела, попрощался с друзьями — да так, что они лишь потом
поняли смысл брошенной напоследок фразы или взгляда.
В исходе “заговора” у Мисимы ни малейших сомнений не было. Есть
множество свидетельств тому, что писатель и сам не принимал всерьез затею с
мятежом. Нет, Мисиме нужно было не триумфальное шествие к зданию парламента
во главе нескольких сотен воодушевленных его речью солдат (и, собственно,
трудно представить, что бы практически дала подобная демонстрация) — он
жаждал лишь подходящей декорации для самоубийства.
Еще в конце 50-х, после “Золотого Храма”, Мисима понял, что единственно
возможный для него путь спасения — отказаться от своей концепции Красоты
(”Ночь, Кровь и Смерть”). Он сделал иной выбор.
Остается только описать финал жизни писателя, долгожданное слияние с
предметом его вожделений: “экстазом смерти”, “высшим моментом бытия”,
“благословением”, “сияющей субстанцией” — эпитетов, которыми Мисима
наградил смерть, столько, что они могут стать темой специального
исследования.
Никто уже не расскажет, что ощущал Мисима в самый торжественный день
своей жизни, — так сказать, что происходило “за кулисами”.